Видя, что Шеллеръ начинаетъ волноваться, я попробовалъ прекратить разговоръ.

-- Будетъ еще время молчать,-- съ неудовольствіемъ перебилъ онъ меня.-- Скоро замолчу... А труднѣе отъ того не будетъ, если я поговорю съ друзьями, пока еще есть силы.

Въ одно изъ моихъ посѣщеній я разсказалъ ему, между прочимъ, что наканунѣ былъ на представленіи драмы А. М. Ѳедорова "Буреломъ".

-- Въ чемъ ея содержаніе?-- спросилъ онъ.-- Больше, я думаю, прекрасныхъ словъ?

-- Много словъ,-- отвѣтилъ я: -- потрачено на то, чтобы обрисовать героя, на самомъ коротенькомъ разстояніи бросившаго невѣсту ради актрисы и горячо увѣряющаго, что онъ не эгоистъ и не дурной человѣкъ, а только слабый и увлекающійся; что если человѣкъ, по слабости своей, разобьетъ голову не себѣ, а другому, то онъ все-таки не негодяй. Другой морали въ драмѣ нѣтъ.

-- Морали у всѣхъ новыхъ писателей нѣтъ; но много "марали",-- выразительно перебилъ Шеллеръ.-- Всѣ ихъ герои измараны увлеченіями, отъ которыхъ они очищаются на сценѣ, а не въ жизни. Всѣ негодяи -- увлекающіеся люди, но только въ худую сторону... Хочется наговориться передъ смертью,-- продолжалъ онъ отдохнувъ.-- Вотъ я знаю, что послѣ моей смерти будутъ указывать на нехудожественность моихъ произведеній. Быть можетъ, у меня и мало ея, но такъ ли это ужъ важно въ писателѣ? Можно ли въ наше время на художественности обосновать свое значеніе? Вѣдь послѣ Шекспира и Рафаэля, даже художникъ Рѣпинъ, съ его протодьяконами (картина: "Крестный ходъ"),-- я говорю, конечно, въ области мірового художественнаго творчества,-- представляется нулемъ, а вотъ Герценъ никогда не слылъ художникомъ, никогда не обольщалъ "изобрѣтеніемъ" сюжета или языкомъ, но всегда былъ и будетъ дорогъ силою идей. Мои произведенія будутъ дороги тѣмъ людямъ, кому дороги идеи и мысли, сильно выраженныя о нашей жизни. Нельзя сказать, что идеи и мысли вполнѣ усвоены человѣчествомъ, и что ему недостаетъ только картинъ и образовъ. На Герценѣ мы видимъ, что людямъ нужны и глубокія мысли, если онѣ выражены прочувствованно и искренно.

При разговорѣ объ юбилеѣ Боборыкина Шеллеръ сдѣлалъ слѣдующее замѣчаніе:

-- Освистали его въ Москвѣ на "Накипи"... Это участь всякаго писателя, который прикасался къ "злобѣ дня" поверхностно и слабо. Самъ Боборыкинъ сказалъ о себѣ, что его "15 лѣтъ замалчивали, а 25 лѣтъ вышучивали"... Что дѣлать! Участь горькая, но неизбѣжная; если писатель относится къ злу безъ страсти и силы. Нужно служить въ литературѣ вдохновенно, изъ послѣднихъ силъ своему знамени, и только въ этомъ случаѣ художественныя средства популяризуютъ писателя. Вѣдь и Максимъ Горькій сталъ популяренъ тѣмъ, что поклонился босяку. Это его знамя... Босяками онъ увлекается горячо, сильно и увлекаетъ ими своихъ читателей. Ну, а чѣмъ увлекался Боборыкинъ въ его 40-лѣтней дѣятельности? У всѣхъ значительныхъ писателей есть свое дѣтище, а у Боборыкина его нѣтъ, и потому грубая публика освистала его. Писатель всегда силенъ идеями, а не картинами. Что и за картина, если въ ней нѣтъ содержанія; что и за образъ, если онъ ничего не говоритъ русскому обществу?

-- Ты не былъ,-- продолжалъ Шеллеръ,-- въ "Союзѣ писателей", когда было внесено предложеніе ходатайствовать черезъ Сенатъ о разрѣшеніи съѣзда писателей? Многіе боятся ходатайствовать. Чего же они боятся? Профессіональные съѣзды всѣмъ разрѣшаются. Конечно, могутъ укоротить съѣздъ: снабдить его инструкціями о томъ, чего слѣдуетъ касаться и чего не касаться, и т. п. Такъ что же? Мнѣ вспоминается нашъ "Художественный клубъ", гдѣ обсуждались вопросы, начиная съ Сербско-Турецкой войны и кончая гонорарными... Это не нравилось, и ходили слухи, что за нами наблюдаютъ. "Пусть наблюдаютъ,-- сказалъ Костомаровъ совершенно спокойно.-- Чего же бояться? Всѣ мы лысы, всѣ мы сѣды и всѣ -- въ томъ или другомъ положеніи -- дѣйствительные статскіе совѣтники... Ничего другого нельзя наблюсти въ собраніяхъ писателей!" Кажется, въ "Союзѣ писателей" тоже много сѣдыхъ, лысыхъ и дѣйствительныхъ статскихъ совѣтниковъ, которые литераторствуютъ и ничѣмъ другимъ не мѣшаютъ... Администрація это отлично понимаетъ, и, конечно, при нѣкоторомъ умѣніи можно добиться разрѣшенія писательскаго съѣзда.

Въ ночь на 23-е октября у Шеллера просидѣла моя жена-врачъ. Въ полночь она услышала, что Шеллеръ тяжко бредитъ и кричитъ...