-- На душѣ всей русской литературы лежитъ грѣхъ въ томъ, что мы не умѣли позаботиться о своемъ сословіи и попали въ руки книжныхъ торговцевъ и издателей. Всякое сословіе боролось за возвышеніе своего положенія, а мы -- нѣтъ. Мы всѣ переругались и закабалили себя кто -- кому... Случалось, что работаешь въ журналѣ и все мучишь себя вопросомъ о томъ, будутъ ли подписчики. Въ другомъ изданіи увѣренъ, что подписчики будутъ, но не увѣренъ, будетъ ли Добродѣевъ (бывшій издатель "Живописнаго Обозрѣнія" и "Сына Отечества"). А наконецъ и издатель и подписчики цѣлы, но не уцѣлѣло здоровье, и пришла старость. Заработковъ уже не хватаетъ переѣхать съ дачи на приличную квартиру. Поселяешься на какой-то Большой Гребецкой въ этой клѣткѣ, гдѣ я стукаюсь на ходу животомъ то о мебель, то о двери... Ну, да скоро переѣду на квартиру болѣе тѣсную и уже на вѣчную...
Шеллеръ остановился, нуждаясь въ отдыхѣ. Мы хотѣли проститься съ нимъ, но онъ быстро возобновилъ разговоръ:
-- Какъ царевичъ въ сказкѣ пытался вытянуться хоть бы разъ, да въ волюшку, такъ и русскій литераторъ вытянется въ волюшку -- только въ гробу! Все болѣе и болѣе зарабатываешься и наживаешь себѣ горбъ, а не волюшку. Да, вотъ скоро отдохну въ гробу... Много впереди отдыха! А все-таки горько и обидно,-- внезапно воскликнулъ онъ,-- кажется, все дѣлалъ, что положено мнѣ было сдѣлать, и въ награду за это гробъ... Вѣдь муха и та счастливѣе человѣка. Раздавятъ ее ногой, она не мучится ни болью, ни сознаніемъ о близости смерти; а тутъ цѣлыми годами въ ея объятьяхъ, и нельзя вырваться... А доктора еще удерживаютъ! Поскорѣе бы отпустили...
Съ тяжелымъ чувствомъ уѣхали мы съ Линевымъ отъ него, а черезъ день я получилъ извѣстіе, что Шеллеръ уже не можетъ подняться съ кресла и нуждается въ заботахъ о немъ его другей.
Мнѣ пришлось провести около него много дней и ночей. Въ свѣтлые промежутки между припадками астмы и бредомъ онъ говорилъ о томъ, что его болѣе всего интересовало и волновало. Я приведу здѣсь тѣ изъ его разговоровъ, которые я запомнилъ, и которые, по моему, мнѣнію, характеризуютъ его личность.
-- "Въ октябрьской книжкѣ "Недѣли" пойдетъ моя статья: "Мечты и дѣйствительность"; въ журналахъ будетъ помѣщенъ мой портретъ, въ газетахъ -- воспоминанія обо мнѣ... Самыя лучшія условія для благородной смерти писателя!-- восклицалъ Шеллеръ.-- Ничего другого я не желалъ бы. Задушевнѣйшіе взгляды на рабочій вопросъ я высказалъ въ этой статьѣ по поводу "Фамилистера въ Гизѣ" Жана-Батиста Годэна, не летавшаго такъ высоко, какъ мечтательный Фурье, но сдѣлавшаго въ дѣйствительности для рабочаго класса гораздо болѣе... Чьи нибудь воспоминанія, надѣюсь, возстановятъ то, что въ литературной сферѣ я ни разу не вильнулъ хвостомъ, хотя случаевъ къ тому было очень много... О, какъ много!"
При послѣднихъ словахъ онъ задремать на четверть часа и, проснувшись, попросилъ "воздуху". Я подалъ ему подушку съ кислородомъ. Едва онъ перевелъ дыханіе, какъ началъ жаловаться на докторовъ:
-- Зачѣмъ они протягиваютъ мнѣ жизнь? Уже я не могу быть тѣмъ человѣкомъ, какимъ меня всѣ знаютъ. Обстругать они не могутъ меня... Я не поправлюсь. А сидѣть еще нѣсколько мѣсяцевъ въ креслѣ Санъ-Галли и свистѣть задыхаясь я тоже не хочу... Жаль, что не хватаетъ характера наложить на себя руки... Нѣтъ, ты не возражай! Я вовсе не хочу участи К. Градовскаго или Глѣба Успенскаго, а между тѣмъ я могу тѣмъ же кончить, чѣмъ и они. Вѣдь тоже были умные люди и, конечно, предпочли бы въ свое время смерть, чѣмъ настоящее ихъ положеніе. А мое немногимъ отличается! Я -- кукла... Да, кукла! Ноги, какъ бревна; животъ майорскій, одинъ пульсъ, говоритъ докторъ, роскошный... Чортъ бы побралъ этотъ пульсъ! И съ хорошимъ пульсомъ люди умираютъ! Свободинъ умеръ на сценѣ. А я тяну и мучусь... Ничего нѣтъ ужаснѣе, какъ потерять способности и заживо умереть.
-- У тебя единственно здоровый органъ -- это голова...
-- Да, но можетъ соскочить какой нибудь винтикъ! Развѣ ты поручишься, что онъ не соскочитъ, если страданія такъ велики? Голова, правда, у меня здоровая... Докторъ справляется о моей "головкѣ"... А между тѣмъ я говорю только о томъ, что у меня болитъ; а о чемъ я не говорю -- значитъ, у меня здорово... На самомъ дѣлѣ, мнѣ дышать нечѣмъ, а голова у меня только и осталась здорова, и не "головка", а цѣлый котелъ.