Не смѣлъ-бы рядомъ съ меньшимъ братомъ
Стоять подъ солнечнымъ лучомъ,
Какъ въ годы жизни пережитой
Боялся появляться я,
Одеждой ветхою прикрытый,
На вашихъ пиршествахъ, друзья.
Подъ риѳмованными строками слышится признаніе автора въ раннемъ стыдѣ за свою "ветхую одежду" и гордость "всемогуществомъ труда", давшаго поэту и свободу, и чистыя вдохновенья... Помню въ припадкѣ умственнаго возбужденія, Шеллеръ, по поводу его самолюбія и горделивости, воскликнулъ:
-- Сынъ придворнаго лакея и портнихи, сдѣлавшись русскимъ Шпильгагеномъ, имѣетъ право чѣмъ гордиться и защищать свое достоинство отъ "повылезшихъ изъ щелей" героевъ дня...
Эта умственная горделивость росла въ Шеллерѣ пропорціонально его прежней бѣдности, неизвѣстности и мѣщанской придавленности. Объ этомъ у него сохранилось множество стихотвореній.
Горе свое я умѣю терпѣть.