-- Нѣтъ, Анджела.
-- Почему вы знаете мое имя?
-- Оно у тебя на лицѣ написано,-- отвѣчалъ несчастный.
Никто не удивился, что эта любезность завершилась поцѣлуемъ... За столомъ? Почему-жь нѣтъ? Анджела уже ничему не удивлялась, поблагодарила, стала ѣсть и смотрѣла на другихъ.
Тѣ немногіе, которые все знали, замирая слѣдили за этой маленькой сценой и вздохнули свободнѣе... Лиса до тѣхъ поръ держался въ сторонѣ; но тутъ подошелъ и онъ, сѣлъ подлѣ Маріи-Антоніи и началъ веселье куплетомъ.
Увидя его, никто изъ пирующихъ не удивился и не произнесъ его страшнаго имени. Въ отвѣтъ на его куплетецъ, одинъ изъ пастуховъ сейчасъ же переложилъ въ стихи пословицу, которая въ Галлурѣ и, кажется, вездѣ гласитъ одно: "голодное брюхо къ поэзіи глухо"
Завтракали весело. За дессертомъ, когда домашніе подали печенье и мичіурату, старикъ Джіанандреа также, наконецъ, хлѣбнулъ изъ собственной особенной фляжки и сказалъ привѣтствіе въ стихахъ Беатриче.
-- Ну, пей и ты, и тоже скажи что-нибудь,-- сказалъ онъ Лисѣ, передавая ему фляжку.
Бандитъ выпилъ и вызвалъ рукоплесканія блестящей импровизаціей на логударскомъ нарѣчіи.
Беатриче тоже выказывала восхищеніе, но и она, и Козимо, и Сильвіо прислушивались только къ тому, что Джіорджіо говорилъ съ дочерью. Дѣвочка съ любопытствомъ спрашивала его и, въ свою очередь, живо отвѣчала на его вопросы; ея слова звучали музыкой для несчастнаго. Часто его рука неопредѣленно, несмѣло старалась коснуться ея руки, ея плеча. Не замѣчая, Анджела уклонялась отъ этой безмолвной ласки, веселилась и смѣялась шуткамъ пастуховъ, которые на концѣ стола пили мич і урату и плескали ею другъ въ друга.