-- Ты долженъ поцѣловать мою жену,-- сказалъ онъ, становясь рядомъ съ нею.
-- Разумѣется!-- сказала Беатриче, весело подставляя ему свое свѣжее личико.
Сильвіо, прикасаясь къ этой розовой, соблазнительной щечкѣ, вовсе не походилъ на побѣдителя.
-- И покраснѣлъ!-- замѣтила Беатриче.
Сильвіо не возразилъ, а еще больше вспыхнулъ.
На другомъ дворѣ стаццо была свалена шерсть послѣдней стрижки; женщины сбирались тамъ въ кружокъ и молодежь пошла за ними. Со всѣхъ сторонъ кричали, что начинается шерстобитье. Беатриче и Анжела подбѣжали смотрѣть на трудъ, который, вслѣдствіе обычая, превратился у пастуховъ въ аркадійскій праздникъ.
Во дворѣ оставались только домашніе, убиравшіе со столовъ, и Сильвіо. Онъ такъ и стоялъ, не сходя съ мѣста, тамъ, гдѣ внезапный румянецъ выдалъ его сердце.
"Что я сказалъ ей? Что я сказалъ Козимо? Неужели это правда?" -- спрашивалъ онъ себя.
Благоразуміе, никогда ему не измѣнявшее, пробовало убѣждать, что "нѣтъ, не правда"... Но совѣсть, когда онъ спрашивалъ ее безъ оговорокъ, сознавалась, что какой-то странный вихрь поднялся у него въ головѣ и въ сердцѣ.
Вѣрнѣе -- въ головѣ. Это -- временная галлюцинація, туманъ изъ такихъ, что поднимаются въ мозгу у людей, слишкомъ много работавшихъ головою. Можетъ быть, дѣйствіе возраста,-- кризисъ. которымъ должна закончиться суровая юность и начаться зрѣлость, смирившая себя и твердая.