-- Дядя Сильвіо одѣвается!
Таинственное молчаніе продолжалось. Дѣвочка опять подошла къ окну. На черной тьмѣ вырѣзался большой свѣтлый четыреугольникъ,-- отраженіе сосѣдняго окна,-- и на немъ быстро двигалась тѣнь огромной руки, когда рука отклонялась, показывался огромный профиль. Свѣтъ исчезъ. Шаги Сильвіо и Эфизіо приблизились къ дверямъ Анджелы. Опять молчаніе. Что-то сказали...
Дѣвочкѣ послышалось, что сказали: "Анджела!"
Она бросилась къ двери и слушала, замирая. Слышалось тяжелое дыханіе. Опять все затихло. Опять шаги по корридору. Свѣчу пронесли мимо отворенной двери; въ темное поле опять брызнуло свѣтомъ...
Анджела, перепуганная, принялась опять смотрѣть въ окно. Изъ дома вышли два человѣка; къ нимъ на встрѣчу подошелъ третій, какъ будто изъ земли выросъ.
-- Готовъ ты?-- спросилъ онъ.-- Какъ себя чувствуешь? Дай на себя взглянуть.
Онъ повернулъ того, который былъ выше ростомъ, лицомъ къ свѣчѣ, оставленной на площадкѣ лѣстницы... Анджела вскрикнула.
XIV.
Анджела дрожала и плакала всю ночь, а въ утру лежала въ постели, въ жару. Докторъ, за которымъ тотчасъ послали въ Сассари, объявилъ, что это простурое, горячечное состояніе, и синьорина виновата сама: слушала соловья и почивала съ открытымъ окномъ.
Анджела не возражала и безропотно проглотила и хининъ, и магнезію. Она ограничилась тѣмъ, что дала понять Сильвіо, что этой ночью открыла тайну Эфизіо... а потому, можетъ быть, ея собственная болѣзнь заслуживаетъ другаго имени, достойнаго не хинина и магнезіи, а уваженія.