Во все время нездоровья, предъ Козимо и Беатриче Анджела разыгрывала роль простой больной въ лихорадкѣ. Имъ, вѣроятно, уже все разсказалъ Сильвіо; но отъ нея -- они ничего не узнаютъ! Такъ мстила дочь, которую они считали недостойной открыто любить своего отца!... Можетъ быть, по вечерамъ, когда, едва закрывъ глаза, она видѣла вокругъ своей постели вереницы то безобразныхъ, то веселыхъ тѣней, когда въ мозгу поднималась работа странныхъ соображеній, пустыхъ заключеній, звучащихъ какъ будто толково и стройно,-- можетъ быть, въ бреду у нея вырывались жалобы и Беатриче и Козимо ихъ слышали. Но съ открытыми глазами -- она твердо стояла въ своемъ намѣреніи выказаться оскорбленной женщиной, которую развило и состарило несчастье.
Въ жару она думала объ отцѣ. Несчастный! онъ ушелъ, не зная, что его дитя его узнало, -- ушелъ, не получивъ отъ нея ни одной дочерней ласки! Но теперь онъ ужь все знаетъ; ему писалъ Сильвіо, въ Темпіо, на имя отца Эммануила, который пріютилъ у себя Джіорджіо. Едва лишь будетъ возможно держать перо въ рукахъ, Анджела сама ему напишетъ длинное письмо, четыре страницы кругомъ, прекраснѣйшее письмо, -- въ головѣ у нея уже вертѣлись и начало, и конецъ -- письмо, какъ самыя лучшія любовныя письма, какія она читала въ романахъ.
Едва начиная выздоравливать, Анджела ломала себѣ голову, "чтобъ найти выраженія ", но на этотъ разъ не съ такимъ успѣхомъ, какъ бывало обыкновенно; вѣроятно, горячка оставила слѣды -- умственную слабость. Сначала все шло хорошо; она была довольна, написавъ: "Отецъ, ты явился мнѣ, какъ свѣтлый призракъ, вызванный съ неба..." Недурно было и въ концѣ, гдѣ она увѣряла: "Вѣчно останусь твоей дочерью, въ жизни и въ смерти..." Но остальное было не ладно: "Папа, милый, еслибъ я только могла вообразить, что этотъ Эфизіо Пачисъ, который разсказывалъ мнѣ исторію бандита въ стаццо у Длиннаго Джіанандреа, еслибъ только я могла вообразить, что это ты,-- во сколько бы я была добрѣе, лучше съ тобою и со всѣми другими! Помню, я не хотѣла тебя поцѣловать, я о тебѣ не пожалѣла, когда ты промахнулся, не попавъ въ веревку. А теперь, нѣтъ тебя, а я бы тебя сто разъ обняла за тотъ одинъ! Папа, милый, всѣ мои поцѣлуи, всѣ, всѣ -- твои..."
Она простодушно обвиняла себя во многихъ винахъ передъ нимъ, просила прощенія, обѣщала, что всегда будетъ добра, лишь бы онъ воротился въ ней или позволилъ ей пріѣхать въ Темпіо.
"Папа, милый, я безъ тебя жить не могу, -- писала она далѣе.-- Теперь ты знаешь, что дочь тебя любитъ, и позволишь ей быть съ тобою. Я помогу тебѣ скрываться. Я чувствую, что найду такое мѣсто, гдѣ тебя увидятъ только Богъ да мама адъ царства небеснаго..."
Анджела кончала просьбой, чтобъ отецъ отвѣчалъ скорѣе, отвѣчалъ длинно, и назначилъ, когда ей къ нему пріѣхать.
Это письмо (она была имъ несовсѣмъ довольна) вмѣстѣ съ запиской Сильвіо было отослано отцу Эммануилу. Анджела выздоровѣла и записала въ свой дневникъ эти послѣдніе дни. На этотъ разъ слогъ ей удался. Ей такъ нравилось это произведеніе, что, рискуя достоинствомъ дочери, оскорбленной въ святынѣ своихъ чувствъ, она помирилась съ Биче, отчасти для того, чтобъ посвятить ее въ тайну дневника. Биче не замѣчала ссоры, во приняла миръ, прочла дневникъ своей маленькой подруги, очень интересовалась, была тронута и очень хвалила выраженія, чего особенно желала Анджела.
Между тѣмъ, отецъ не отвѣчалъ. Дѣвочка, едва лишь выздоровѣла, какъ стала еще несчастнѣе прежняго.
-----
Покорно и нѣжась, какъ выздоравливающая, Анджела гуляла въ оливковой аллеѣ подъ руку съ Беатриче и даже давала немножко поддерживать себя.