Онъ поднялъ глаза на распятіе, привѣшенное на стѣнѣ; казалось, онъ молилъ о милости -- еще продолжить свое страданіе...
-- Нѣтъ, не теперь...-- повторилъ онъ, притягивая къ себѣ на грудь свое дитя.-- Не умеръ, когда тебя покидалъ, не умру, когда свидѣлись. Богъ милосердъ!
Анджела склонила голову, но не могла плакать, удивлялась, не постигала черствости своего сердца и упрекала себя... какъ же она зла, преступна, если не плачетъ?... Но упреки были напрасны. Ея непокорная мысль, не вникая въ несчастіе настоящей минуты, возсоздавала образъ Эфизіо Пачисъ, -- такой, какимъ онъ являлся ей въ стаццо Джіанандреа и въ Нашей Надежд ѣ,-- и сравнивала его съ тѣмъ, который теперь былъ передъ нею... Ей казалось невозможнымъ, чтобы теперь, когда это лицо опять зарасло бородою,-- чтобъ отецъ могъ опять исчезнутъ... но совершенно исчезнуть, такъ, какъ будто она не подозрѣвала о его существованіи. Если бы несчастный не былъ такъ болѣнъ, если бы лицо его не опухло, если бы онъ былъ здоровъ, если бы былъ веселъ, какъ и слѣдовало бы ему при свиданіи съ дочерью,-- Анджела, прежде всего, сотню разъ цѣловала бы его лицо, чтобъ разъяснить себѣ эту загадку.
Но теперь это все напрасно. Теперь надо бы плакать, много плакать... такъ, чтобы слезы капали на это старинное кожанное кресло, у котораго на ручкѣ восемнадцать мѣдныхъ полосокъ, всѣ позеленѣлыя...
Умирающій не сводилъ глазъ съ ея головы.
-- Взгляни на меня,-- сказалъ онъ.
Анджела подняла лицо, но оно было безъ слезъ.
-- Я получилъ твое письмо,-- продолжалъ онъ,-- и хорошо мнѣ было.
Онъ захватилъ грудь и, томясь, оглянулся, будто искалъ кого-то. Сильвіо кинулся къ нему.
-- Джіорджіо!