-- Замолчи; откуда у тебя такие мрачные мысли сегодня, Британник? -- перебила его сестра и, откинув ему со лба золотистую прядь волос, ласково заглянула в глаза.
Тогда Британник подробно рассказал сестре выходку Нерона во время пира, и Октавия поняла все роковое значение случившегося.
-- О, как жестоко несправедливы к нам боги! -- в отчаянии воскликнула бедная Октавия. -- Какое же особенное преступление совершили мы, за которое могли бы они так беспощадно карать нас!
-- Полно, Октавия, взывать к лживым и бездушным кумирам, вера в которых с каждым днем становится в моих глазах бессмысленнее, -- строго остановил сестру Британник. -- Впрочем, какие бы они не были, эти боги, они воплощают собою идею божества, а все то, на что есть воля божества, не может не иметь своей благой цели. Нам же с тобой, римлянам и потомкам цезаря, следует уметь не бледнеть и не трепетать перед борьбой с житейскими бурями, хотя бы даже и не была дана нам благодать того душевного мира, о котором говорит этот бедный рыбак, ученик Христа.
-- Мать -- опозорена и убита; отец был отравлен; твоей жизни грозит опасность; на престоле сидит Нерон... О, бедный мой Британник, за что, за какое преступление такое жестокое наказание!
-- Успокойся, Октавия; вспомни, что говорила нам Помпония; не одним преступникам ниспосылаются страдания; напротив, ими часто испытываются добрые и через них становятся лучше.
-- Я не вынесу разлуки с тобой, о, мой брат, о, мой Британник, -- с рыданиями продолжала Октавия. -- Ты у меня один, и, кроме тебя, у меня никого нет. Что будет со мной, несчастной, если тебя не станет!
-- Не плачь, сестра, и заранее не убивайся, -- сказал Британник, и, поцеловав сестру, прибавил: -- А теперь мне пора и удалиться; прощай, надеюсь, однако ж, не навсегда; хотя я и замечаю, что недоброе замышляет Нерон. Не даром же удалил он моего друга Пуденса, назначив на его место какого-то центуриона, который, признаюсь, мне вовсе не по душе. Впрочем, я не боюсь: есть что-то внутри меня -- точно голос какой -- что постоянно мне твердит, что для меня лучше умереть, чем остаться жить.
После ухода Тигеллина, Нерон, оставшись один, впервые в этот вечер понял, как близок он к совершению страшного преступления, и при этом невольно содрогнулся. Враг одиночества, Нерон в продолжение целого дня, начиная с той минуты, как просыпался, и до поздней ночи, видел себя постоянно окруженным или своими приятелями, или толпой иных льстецов, и лишь очень редко оставался, как в этот вечер, наедине со своими размышлениями, что, может быть, и было одной из главных причин, почему он так плохо знал самого себя. Но, когда он вспомнил, какой страшный удар был нанесен в этот вечер пением Британника его самолюбию великого артиста, минутный ужас перед задуманным злодеянием быстро сменился в нем новым приливом зависти, смешанной с ненавистью и злобой к бедному юноше, и из уст его уже вылетели грозные слова "он умрет", как вдруг взгляд его совершенно случайно остановился на двух давно ему знакомых мраморных бюстах, из которых один изображал Британника шестилетним ребенком, а другой был его собственный и относился к тому счастливому периоду его отрочества, когда душа его еще пребывала в блаженном неведении порока и преступления.
Он встал и, подойдя к бюсту Британника, остановился перед ним в глубоком раздумьи. Давно ли детьми играли они вместе? Давно ли он смотрел на него, как на товарища, которого готов был даже полюбить за его кротость и постоянную готовность уступать ему? О, если б не черные замыслы Агриппины со всеми их последствиями! Если б не ее теперешние угрозы! -- "Убей его!" -- твердили в нем злоба и зависть. -- "Не обагряй своих рук в крови невинного", -- молил другой голос: -- "крови уже и так было пролито довольно: вспомни, какою смертью умер Клавдий; вспомни, кто был его убийца и для кого было совершено это преступление. Опасаться Британника нет основания: он кроток и незлобив, и теперь еще не ушло время сделать из него друга".