-- Хельваджи?.. Чудесная мысль, мадам! Представьте себе, что я обожаю все эти сладости, которые с таким удовольствием грызут дети.
Она звонит. Входит горничная-гречанка, выслушивает приказание своей хозяйки и уходит, бросив вопросительный взгляд на леди Эдит. Ах, так? Нужно, чтобы леди Эдит подтвердила приказание?
Дондурма долго не появляется, и хевальджи наводит меня на мысль о Сладких Водах.
-- Сударыня, что если я вас очень попрошу привести того хорошенького мальчика, которым я любовался на днях в вашем каике?
Она расцветает радостной улыбкой.
-- Вам это действительно доставит удовольствие? Ну, конечно, позову... Подождите.
Она быстро выпорхнула из комнаты. Странная женщина! Моментами ей нельзя дать и двадцати лет: когда она смеется, когда она в движении, молодость сквозит тогда во всех ее жестах, и она совершенно преображается. Но через секунду на нее ложится тяжелая грусть и давит ее; она вдруг делается мрачной, усталой, старой... Тридцать лет... Больше? Трудно сказать.
Но вот она ведет ребенка. Он торжественно -- уже как джентльмен -- протягивает мне свою ручонку. Он красив. Темные локоны и матовый цвет кожи, чувственный рот -- от матери. Но серые глаза, уже холодные и неподвижные -- отражают Шотландию с ее озерами и туманами. Этот беби Фалклэнд! И я боюсь, как бы он тоже не заставил впоследствии плакать эти глаза, которые смотрят на него сейчас с такой нежностью, с таким обожанием...
Дондурма -- нечто вроде твердой слоистой пастилы, хрустящей под зубами. Это очень вкусно, и, видно, не я один такого мнения: мальчуган бесцеремонно овладевает половиной моей порции... Леди Фалклэнд смеется, а леди Эдит опять недовольно сжимает губы. Очевидно, по ее мнению, нельзя так портить ребенка.
...Я уже давно здесь, и день склоняется к вечеру.