-- Наср-Эддин-Хаджа -- первый, после Карагеза, национальный турецкий философ.
-- Полу-Эзоп, полу-Сократ, -- прибавляет Мехмед-паша. -- Иногда немножко напоминает Санчо. Его тысяча и одно приключение -- настоящее сокровище турецкого остроумия. Хамди-бей, вы -- хороший рассказчик; позабавьте полковника...
-- Однажды на рассвете, -- начинает Хамди-бей, -- Наср-Эддин-Хаджа будит жену: "Жена, я пойду сегодня в лес запасти дров на зиму". -- "Пойдешь, -- говорит жена, -- инш'алла (если будет угодно Богу)". -- "Инш'алла? -- возражает Наср-Эддин. -- Почему инш'алла? Я пойду, потому что это угодно мне, а не кому-нибудь другому". -- "Пусть так, -- говорит благочестивая жена, -- ты пойдешь, потому что угодно тебе, но еще и потому, что так угодно Богу: инш'алла!" -- "Нет никакого инш'алла", -- говорит Наср-Эддин-Хаджа. И чтобы лучше убедить свою жену, он ее бьет палкой. Потом отправляется в лес. По дороге он встречает вали, идущего на охоту: "Эй, Наср-Эддин, ступай загонять дичь!" -- "Ваше превосходительство, я..." -- "Ты возражаешь? Всыпьте ему инш'алла и потом тащите его!" Весь день, с рассвета до первой звезды, Наср-Эддин-Хаджа бегает по лесу, загоняет живую дичь и подбирает мертвую. И к ночи его отпускают без всякой награды. Он стучится у собственной двери с пустыми руками, с пустым желудком, весь избитый. "Да хранит нас Аллах! -- кричит испуганная женщина. -- Кто стучит в такой час?" И посрамленный Наср-Эддин-Хаджа отвечает: "Это я... Открой... инш'алла!".
Мы пьем чудесный кофе в чашках старинного серебра. Приносят не обыкновенные наргиле, но старинные чубуки из жасминного дерева, длиною в два локтя.
Курительная Атик-Али представляет собою ателье. Старый воин заполняет свои досуги тем, что с кропотливостью молодой девушки пишет акварели, "natur-morte" и пейзажи. На этажерках недурная коллекция турецкого и венецианского стекла оживляет своими радужными цветами несколько монотонные произведения Атик-Али.
Гости молча курят чубуки. Под кровом этого дома не говорят ни о политике, ни о женщинах, и никто не осуждает ближнего.
Готовый последовать примеру Мехмед-паши, который уже прощается с хозяином, я бросаю взгляд на одну акварель: три гигантских дуба, которые вызывают во мне смутное воспоминание...
-- Узнаете? -- говорит Атик-Али, улыбаясь. -- Это французские деревья. Я написал их очень давно, в лесу Фонтенбло. Когда-то мы обучались в вашей армии...
Он вынимает из-под стекла маленький хрустальный турецкий стакан в матовых полосках.
-- Полковник, примите это на память от старика, которому вы оказали сегодня большую честь. Это стакан для истмийского вина... Истмийское вино -- единственное, которое нам разрешил пить пророк. А когда вы вернетесь в вашу Францию, поклонитесь от меня этим красавцам-дубам в Фонтенбло.