XXII
-- ...Итак, господин де Севинье, довольно было поесть пилав и кебаб у старого ферика с седой бородой, рисующего акварели и собирающего коллекции потрескавшегося стекла, чтобы влюбиться в турок и Турцию?
Госпожа Эризиан угощает меня не английским чаем, которого я терпеть не могу, а старым кипрским вином.
Она превосходная хозяйка. Вряд ли найдется француженка, которая с большей грацией протянула бы мне этот стакан; особенно француженка шестидесяти четырех лет, как госпожа Эризиан.
-- Но согласитесь, господин де Севинье, ведь эти турки -- дикари! Как вы, цивилизованный европеец, можете находить с ними что-нибудь общее?
Госпожа Эризиан -- армянка, иногда в претензии на меня за предпочтение, оказываемое мною исламу, и за то, что я уделяю меньше симпатии ее племени, слишком влюбленному в деньги или драгоценности -- смотря по полу. Но, увы, искусство скрывать свои антипатии мне чуждо!
-- Сударыня, что касается турок, вы правы: они -- дикари. Я даже пойду дальше: я не думаю, чтобы они когда-нибудь сделались цивилизованными. Но вы ошибаетесь относительно меня: я такой же дикарь, как и они. Подумайте: мое имя Севинье. Севинье -- это бретонский род, насчитывающий девять веков, и мои прадеды из родовой гордости почти не заключали неравных браков -- может быть, всего раза три за девятьсот лет, не больше. Значит, во мне мозг кельта десятого века. И это ведь не то что мозг современного турка.
-- Та, та, та! Вы совершенно не знаете ваших современных турок. Мне хотелось бы, чтобы в день резни вы побыли в армянской шкуре. Вы допускаете резню? Допускаете?
-- Я допускаю, что разоренные, ограбленные, раздетые донага, лишенные законной защиты против ростовщиков и хищников турки устраивают самосуд.
-- Путем убийства?