И я смотрел на любимые глаза цвета моря, смотрел на прекрасные смеющиеся уста, и без слов я кричал в отчаянии: "Это ты меня убиваешь, -- ты! Ты вступила на мой путь, и я последовал за тобой, и ты привела меня, как будто за руку, к открытым дверям гроба. Это правда, ты была для меня блуждающим огоньком, который обманывает странника, слепого, и толкает его в пропасть. Я упал в эту пропасть. Все кончено! Но как же теперь ты не видишь, как ты не чувствуешь моей скорби, моей смертной тоски? Почему ты смеешься? Ведь это не было написано в моем сердце, что я исчезну, что я никогда не увижу тебя более. Увы! Это было написано: моя любовь, мой приговор, моя смерть... Ты не читаешь их потому, что не умеешь читать; и ты не умеешь читать потому, что не любишь меня. О, моя нежность, мой кумир! Ты не любишь меня, я это вижу... Но все равно, если ты меня не любишь, тебе будет не так тяжело потерять меня, ты скорее утешишься, твоя молодость заставит тебя скорее забыть и начать строить сызнова свое счастье... Так лучше! Это хорошо. Очень, очень хорошо. Но я, я люблю тебя, -- и я тебя спасаю. Я люблю тебя..."
И я сказал громко, как будто отвечая одним этим словом на все слова, которые она говорила.
-- Я люблю тебя...
Она замолчала, глядя с разинутым ртом, потом разразилась веселым смехом.
-- Ты меня любишь? Ты меня любишь... Скажите!.. Надеюсь, что так, сударь!
И она насмешливо привлекла мои губы к своим для поцелуя, который длился, пока мой мозг не превратился в кипящее олово...
Когда я пошатнулся, она лениво откинулась назад, среди подушек. И веки ее, мигая, начали смыкаться.
-- О, -- сказала она, -- вот когда я устала... устала... Милый, еще нет семи часов, скажи? Еще нет... семи...
И внезапно она упала навзничь, с закрытыми глазами.
Дверь отворилась снова.