Он подчинил себе не только мое тело, но и мою душу, и я беспрекословно повиновался ему. Я вернулся со своими хозяевами в нижнюю залу.
На пороге той комнаты, где спала Мадлен, мной овладело безумное желание бросить еще, хотя бы один единственный, взгляд на мою дорогую возлюбленную. Но мне так и не разрешили этого.
XVI
-- Господин капитан, -- сказал, обращаясь ко мне, маркиз Гаспар, -- здесь вы вправе требовать все, ни в чем не рискуя встретить отказа с нашей стороны. Все! Кроме одного единственного, о чем речь впереди. Вас интересует судьба мадам де...? По правде сказать, мне не очень-то хочется отвечать вам, тем более, что все это чрезвычайно сложно и потребует более длительных объяснений с моей стороны, чем вы предполагаете... Но -- что делать! Повторяю вам: я все готов сделать для вашего удовольствия. Итак, не сердитесь на меня за это предисловие и терпеливо выслушайте все утомительные и, быть может, неинтересные, но необходимые подробности моего рассказа...
Он немного помолчал, открыл табакерку, протянул ее своему сыну, затем своему внуку и сам взял из нее щепотку. Затем он начал так:
-- Родился я, мосье, в тысяча семьсот тридцать третьем году в небольшом немецком городке, очень далеко отсюда...
На этом рассказ его на время прервался; граф Франсуа внезапно поднялся со своего кресла и протянул руки к отцу, как бы прося его не продолжать... Маркиз Гаспар, действительно, помолчал секунды три и, презрительно сжав губы, смотрел на своего сына.
-- Я так и знал! -- сказал он, наконец, самым высоким фальцетом. -- Вы ли это, Франсуа? В ваши лета... И вдруг такое ребячество!.. Или, может быть, думаете вы, что господин капитан ни о чем не догадывается и давным-давно не подозревает нашей тайны?.. А не все ли равно теперь, будет ли он знать о ней больше или меньше?..
И, повернувшись в мою сторону, он продолжал:
-- Итак, сударь, в настоящее время, то есть двадцать второго декабря тысяча девятьсот восьмого года, мне сто семьдесят пять лет от роду. Пожалуйста, чересчур не удивляйтесь; это чистейшая правда, и я надеюсь рассеять всякие сомнения на этот счет с вашей стороны. Будь у нас с вами лишнее свободное время, я рассказал бы вам такие подробности, которые вполне бы удовлетворили ваше любопытство. Впрочем, начало моей жизни и так не представляет для вас ни малейшего интереса; за исключением разве нескольких лет. Но даже и это завело бы нас слишком далеко, и, пожалуй, и зимней ночи не хватило бы для такого рассказа. Поэтому позвольте мне ограничиться передачей существенного. Мой отец принадлежал к старому дворянскому роду и служил при дворе Его Величества Христиана Шестого, короля Датского. Храбрый солдат, прославившийся во время войн предыдущего царствования, он был теперь совсем не у места при дворе этого миролюбивого государя, покровителя наук и искусств... Правду сказать, Европа пользовалась тогда общим миром, и моему отцу приходилось, волей-неволей, считаться с этим. Но мир продолжался недолго. Мне не было и семи лет, как разразилась новая война, в которой приняли участие Австрия, Пруссия, Франция и целый ряд мелких государств, надеявшихся извлечь здесь для себя кое-какие выгоды. Кажется, одна только Дания не вынула меча из своих ножен. Мой отец не захотел мириться с этим и предпочел эмигрировать. Мы приехали в Париж, а оттуда -- в Версаль. Король Людовик Пятнадцатый любезно принял нас. Во французской армии хватало места для всех хороших людей. Мой отец здесь сразу выделился, и блестящая карьера улыбнулась ему! Но все испортило ядро английской пушки... Случилось это как раз в момент горячей схватки, предрешившей знаменитую победу при Фонтенуа.