Я смотрю на труп, на свой собственный труп. Кажется, он уже начинает разлагаться, мухи так и жужжат и толпятся над ним... А вода все течет и течет, все бросает мертвеца из стороны в сторону, бьет его об камни, уродует его... Право, уж это далеко не свежий труп -- надо торопиться подобрать его.
И я сам, я тоже уже стал стар...
Разве вчера еще я не был молод?.. Или уже прошло так много времени?.. Может быть, несколько лет?.. Что я могу сказать?..
Но я старею, я чувствую, что я старею... И, кажется, с минуты на минуту, с каждым следующим мгновением, я становлюсь бесконечно старше...
Я дотрагиваюсь до своего подбородка. Он покрывается бородою, жесткою седою бородой... Я провожу рукой по лицу и чувствую, что оно изборождено морщинами...
Уже три раза приоткрывалась дверь, и оба старика осторожно заглядывали в комнату. Я хорошо заметил, что они были, видимо, удивлены, -- смущены зрелищем мой дряхлости, этой внезапно наступившей старости.
Который теперь час? Какое число? Какой год? Моя борода уже стала совсем белою. Я вижу ее -- она сделалась густой и длинной. Так быстро растут волосы только у мертвецов... Руки мои похудели: под морщинистою кожею ясно прощупываются ссохшиеся кости...
Кажется, заходит солнце... Да, да, это наступает ночь. Снова мои хозяева вошли в мою комнату: отец и сын. Маркиза нет, я так и не видел его больше. Опять они подходят к кровати и с серьезным выражением лица внимательно осматривают меня. Потом уходят, все так же, в полном молчании. Теперь в большом подсвечнике зажжены три свечи, три пламенеющих острия сверкают на концах трех копий... А там, на дне бездны, сгущается мрак, и вода становится совсем черной...
-- О! о! Но что это?.. Зачем внесли в комнату факелы? Что значат эти крики, этот шум?.. Но нет, ведь, это не здесь, а там... Наверху, над пропастью. Я вижу, как опускаются вниз факелы, как люди заглядывают вниз, ко мне... Я различаю группу солдат, их мундиры, синие с красным... Вот и носилки... Ах, да! Я понимаю: эти люди ищут меня...
Они что-то кричат. Слышны ругательства. Потом кто-то один приказывает молчать. Теперь до моего слуха ясно доносятся отдельные слова: