Он подошел к маркизе Иорисака и протянул ей ящичек с турецкими папиросами. Она, казалось, колебалась одну секунду, потом поспешно взяла папиросу и закурила ее сама, так как он позабыл предложить ей огня. Он заканчивал в это время свою тираду, устремив на Жана-Франсуа Фельза оживленный взор, блеск которого внезапно угас под желтыми веками.
-- Уже теперь, несмотря на наше несовершенство, вы снисходительно рукоплещете нашим успехам над русскими армиями... Вы сами помогли нам достигнуть возможности успешно бороться в Китае...
Он закончил, кланяясь несколько ниже, чем поклонился бы европеец.
-- Кто говорит -- "русский", говорит -- "азиат". А мы, японцы, вскоре станем европейцами. Победа наша принадлежит вам столько же, сколько и нам, потому что -- это победа Европы над Азией. Разрешите же принесть вам нашу почтительнейшую признательность...
IV
-- Господин Фельз, -- обратился к нему капитан Герберт Ферган в тот момент, когда художник, закончив первый сеанс, прощался с Иорисака, -- вы ведь возвращаетесь на борт яхты? Я иду в ту же сторону. Не желаете ли пойти со мной?
И они вышли вместе.
Дорога змеилась по склону холма. Впереди их, по спуску, сельские домики предместья были разбросаны группами под крышами цвета увядших листьев. По левую руку сады О-Сува скрывали большой храм в густой зелени сосен и кедров, в розовом и лиловом снегу вишневых деревьев в весеннем наряде, в то время, как направо, за глубокой бухтой, переливающейся под бризом, за густо заросшими горами другого берега, закатное солнце, пурпурное, как на знаменах империи, медленно спускалось к горизонту.
-- Нам придется немного пройти пешком, -- сказал Ферган. -- Мы найдем куруму не ближе, чем на улицах, ведущих к лестнице храма.
-- Тем лучше! -- ответил Фельз. -- Приятно пройтись в такой прекрасный апрельский вечер.