-- Позвольте сперва освежить некоторые, общие для нас обоих, воспоминания. Наши оба рода, хотя и часто враждовавшие в течение веков, чаще сражались бок о бок, во время многих внутренних и внешних войн. Недавно, я говорю об эпохе Великих Перемен, наши отцы вместе взялись за оружие, чтобы защитить в полном блеске власть императоров. И хотя позднее, во время событий у Кумамото, это братство оружия было нарушено, кровь, пролитая при этом славном случае, не помешала нам, мне и вам двенадцать лет спустя завязать тесную дружбу, когда мы в один и тот же день поступили на императорскую службу.
-- Пролитая кровь, Иорисака, если она не вопиет о мщении, всегда служила лучшей связью двух родов, верных велениям "бушидо".
-- Да, это так. Мы были, Хирата, как два пальца на одной руке. Но мне кажется, что теперь это... не совсем так. Ошибаюсь ли я? Я заклинаю вас высказать ваши чувства, оставив в стороне всякую учтивость.
Виконт Хирата поднял голову.
-- Вы не ошибаетесь, -- сказал он просто.
-- Ваша искренность для меня драгоценна, -- ответил маркиз Иорисака бесстрастно. -- Простите же меня, если я отвечу на нее такой же искренностью. Хотя, при всяком случае, вы продолжали оказывать мне всяческое почтение, которого я недостоин; хотя никто не мог бы из ваших слов или действий заключить об охлаждении нашей дружбы, мне невозможно долее терпеть это, хотя бы и тайное, унижение; и я прошу вас почтительнейше объяснить мне, в чем я провинился перед вами. Таков мой вопрос.
Они глядели друг на друга в упор, оба неподвижные, одни на задней палубе, мокрой от тумана и измороси. Над их головами протянулись огромные стальные тела двух орудий. А кругом море, под ударами ветра, ревело, подымая волны...
Виконт Хирата ответил еще медленнее, чем говорил его бывший друг:
-- Иорисака, вы только что повторили общие для нас воспоминания. Верьте, они не изгладились в моей памяти. Разрешите вы мне теперь напомнить другое, что, быть может, забыто вами? Вы говорили о Великой Перемене. Точно, в эту славную эпоху, откуда пошла эра "мейджи", наши племена совместно обнажали сабли за микадо против шогуна. Но разве вы забыли первоначальную причину этой борьбы? Дело шло не о верности династий. Никогда шогун не позволял себе покуситься на существенные прерогативы божественных императоров, сыновей богини солнца. Что же изменилось настолько, что столько благородных людей сразу пожелали уничтожить семивековую организацию? Произошло вот что, Иорисака: за пять лет перед тем черные корабли, пришедшие из Европы, бомбардировали Кагошиму, а шогун, вместо того, чтобы сражаться, подписал позорный мир. Такова была настоящая причина. И Япония, съевшая обиду и не запившая ее местью, одним общим порывом поднялась против шогуна, повторяя крик: "Смерть чужеземцам! Смерть чужеземцам!" Так кричали наши предки, маркиз Иорисака! Так кричали они на всех полях сражения, пока микадо не был восстановлен в своей первоначальной власти. Так кричали мои предки, так кричали они еще в кровавый день Кумамото, когда восстал против новой власти, столь же немощной, как и прежняя, они шли за Сайго, который обещал им смыть общий позор победой или смертью. Так кричу я сегодня. Потому что я законный наследник этих мертвецов. Их памятные таблички никогда не покидали моего пояса. Все тридцать лет, которые я живу, я дожидаюсь часа воздать должное этим табличкам -- кровавое возлияние! И вот этот час пробил! Иорисака, простите меня за слишком пространную речь. Но я не сомневаюсь в том, что вы получили полное удовлетворение. Конечно, вы ничем не провинились передо мной. Да и что значило бы для вас суждение ничтожного даймио, лишенного мудрости? Но я открыл вам мое сердце, и вы прочли в нем, как в книге, напечатанной отчетливыми и черными китайскими письменами: я ненавижу иностранцев всей силой моей ненависти. Вы же, точно также ненавидевший их некогда... теперь любите их. Не приняли ли вы мало-помалу их нравы, их вкусы, их идеи, даже их язык, на котором вы беспрестанно говорите с этим английским шпионом, якобы нашим другом? Я далек от смелости порицания! Все, что вы делаете, очевидно, хорошо. Но наши противоположные чувства роют между нами пропасть, которую ничто не сможет заполнить.
Виконт Хирата смолк. Маркиз Иорисака не возразил тотчас же. Он выслушал до конца, не моргнув, не отводя взгляда. Наконец, подумав несколько минут, он широким жестом обвел южный горизонт, исчезавший в тумане и смутном дыме, и спросил убежденным тоном: