На пороге он остановился, чтобы еще раз поклониться...
Маркиза Иорисака не двинулась... Она стояла прямая и застывшая, неузнаваемая, непостижимая -- азиатка от головы до пяток, настолько азиатка, что даже как-то не замечалась ее европейская одежда. И стена, обтянутая шелком, служила ей фоном, на котором она казалась теперь большой, большой, большой...
XXXIV
Над храмом O-Сува, в маленьком парке холма Ниши, среди вековых камфарных деревьев, кенов и криптомерий, с которых все еще свешивались глицинии, Жан-Франсуа Фельз пробродил целый час...
Да, именно сюда, после того, как за ним закрылась дверь виллы Цапли, -- закрылась, как закрывается дверь склепа, пришел он... Поднялся по восточной аллее до вершины холма... Спустился с него по западному склону... Он останавливался на поворотах дороги, любуясь зелеными ущельями и городом цвета тумана, раскинувшимся у бухты цвета стали... Он заглянул во дворы и сады большого храма... Он прошелся по южной террасе, обсаженной шпалерами вишневых деревьев...
И всюду, как бы в обрамлении этих пейзажей, он видел образ женщины, прислонившейся к стене... Он видел Японию!
Теперь он покинул маленький парк. Очень усталый, он хотел вернуться в город, на борт "Изольды", и отдохнуть, наконец, в своей каюте от этого, слишком долгого путешествия... Но таинственная одержимость заставляла его блуждать, не давая ему выйти на верный путь. Он взял направо, вместо того, чтобы повернуть налево. И он снова вышел к холму Цапель, в сотне шагов от дома скорби.
Он остановился и собирался повернуть назад. Спешный шаг курумайи заставил его поднять голову. Он услышал свое имя:
-- Франсуа. Это вы?
Десяток курум приближался бегом, нагруженный светлыми туалетами и жакетами, украшенными орхидеями. Здесь был весь американский Нагасаки с мистрис Хоклей во главе, более прекрасной, чем когда-либо, в розовом муслиновом платье, -- почти таком же, какое Фельз видел на маркизе Иорисака.