-- Я ничего не знаю, -- ответил Чеу-Пе-и. -- Да это, впрочем, и не имеет никакого значения.
Он засмеялся странно и громко...
-- Никакого значения. Мы на досуге еще поговорим об этом пустяке, когда наступит час.
Дитя, коленопреклоненное возле Фельза, приклеивало маленький цилиндр опиума к головке бамбуковой трубки.
-- Удостойте закурить, -- заключил Чеу-Пе-и. -- Этот черный бамбук был некогда белым. Доброе зелье само окрасило его так после тысячи и десятка тысяч курений. Никакое дерево, никакая черепаха, никакой драгоценный металл не достоин этого бамбука.
Оба они курили очень долго.
Над туманом опиума, все густеющим, девять фиолетовых фонарей сверкали теперь, как звезды в ноябрьскую ночь. И шипенье коричневых капелек, испаряющихся над лампой, еще более подчеркивало абсолютную тишину.
Холод, предшествующий заре, уже пал на поля, когда пропел далекий петух.
И Фельз тогда стал мечтать вслух:
-- Поистине, весь реальный мир замкнут в этих стенах желтого шелка. Вне их лишь немного обмана. И я не верю больше в существование белой яхты с медными трубами, где живет женщина, сделавшая меня своей игрушкой.