"Уф! -- подумал он, пробираясь первым делом за задником с одной стороны сцены на другую. -- Уф!.. Когда покойника Латюда21 после тридцатипятилетнего сидения освободили от его цепей, он, наверное, переживал восхитительное чувство!.."
Он вышел из кулис. Мимо него кстати проносилась фарандола. Он подскочил, разъединил двух женщин без кавалеров, подхватил под руки обеих и торжествующе пустился в пляс, испуская радостные крики.
Приближался час ужина, и комитет праздника, собравшись в литерной ложе, прозванной адской22, готовился к традиционным формальностям, которые предшествуют столь же традиционному ужину.
Четыре сборщицы подаяний уже обошли публику, и каждая из них приняла в душе твердое решение добиться наибольшей выручки и ради этой благой цели ни перед чем не останавливаться, обещать все, что угодно и пользоваться всяким случаем. Результатом этого решения были четыре чрезвычайно сильно помятые юбки и четыре корсажа, настоятельно требовавшие большого количества булавок. Зато четыре кружки, которые были опорожнены на глазах Л'Эстисака, красноречиво свидетельствовали о жалости к сифилитикам; бедные будут помнить этот бал, вне всякого сомнения самый щедрый из всех, имевших место в городе и в предместьях.
Теперь следовало вознаградить жертвователей (в лице их подруг) обильной раздачей аксессуаров.
И Л'Эстисак, главный церемониймейстер, хлопотал о том, чтобы открыть доступ к запертой до сих пор двери, которая отделяла сцену от таинственного склада костюмов или декораций.
В это самое время всеобщее внимание вдруг перенеслось ко входу в бальный зал. Оглушительное "ура" приветствовало появление, вернее сказать, возвращение женщины -- девчурки Фаригулетты, которая скрылась около часу назад и возвращалась теперь, только переменив костюм.
Только. Но новая рамка делала самую картину настолько ценной, что приветственные возгласы были вполне справедливы.
Фаригулетта продвигалась, несомая в триумфальном шествии целой когортой энтузиастов. Ее ноги опирались на мужские плечи; и бесчисленное количество рук держало ее за лодыжки, за икры, за колени; таким образом она возвышалась над самыми высокими головами и была видна от одного до другого конца зала. И громкие приветственные возгласы вылетали из шестисот уст.
На Фаригулетте была надета пара очень вырезанных сандалий, от которых крестообразно поднималась по ее обнаженным ногам -- без чулок, без трико, без носочков -- черная тесьма в палец шириной, поднималась до бедер, вокруг которых была обернута прозрачная красноватая ткань, составлявшая очень узкий пояс. Бархатная тесьма удерживала на месте эту ткань тем, что давила на нее, и продолжала дальше свой узор, на животе, на груди, на обнаженных плечах. Две груди, упругие и крепкие, налились под давлением тесьмы, которая, однако, нисколько не нарушала их совершенной формы. На шее тесьма заканчивалась ожерельем. Сияющее чудесной юностью тело в таком окружении темного и мягкого плюща казалось много более белым и чистым, оттого что оно было прекрасно.