-- Ну ясно!.. И выдала новую расписку, на двести сорок. Но уже вчера у меня не было ничего, кроме долгов. А матушка Агассен пришла сказать мне, что ее кредитор, эта жадюга Галежан, угрожал наложить на ее имущество арест.
-- Тра-та-та...
-- Заодно она принесла мне пеньюар из расшитого муслина, красивая штучка, весь убранный кружевами.
-- Вы его взяли?
-- Да, я вам покажу. Его продавала одна женщина. Матушка Агассен сказала мне, что если я не могу уплатить ей сейчас же, то мне стоит только купить пеньюар. Это устраивает все, так как женщина, продававшая его, была также должна кредитору. Таким образом, представив мою расписку... А пеньюар -- это настоящая дешевка: сто пятьдесят. Одни кружева стоят дороже.
-- Все это очень сложно. Итак, вы подписали?
-- Я подписала. А потом подсчитала: у меня в кошельке не было больше ни сантима, все поставщики бомбардировали меня счетами; у меня скопилось счетов на шестьсот франков. Тогда я вспомнила о Селадоне. О ком же еще?
-- Бедняжка...
-- Почему "бедняжка"? Селадон был очень мил. Надо вам сказать, что мы с ним уже беседовали об этих делах в его кабинете. Вы, конечно, бывали в его кабинете? На площади Зеленой Курицы?
-- Да, прежде, когда я была еще глупа. Мой первый друг там и откопал маленькие плоские часики, которые до сих пор у меня. Это была поразительная дешевка. Мой первый друг так и ухватился за них, а потом оказалось, что он заплатил ровно вдвое дороже, чем за новые.