-- Для меня это все очень просто и не имеет большого значения. Через тридцать два дня я распрощаюсь с вами, как распрощался шесть месяцев тому назад Ривераль. И пароход, быть может, тот самый, который увез Ривераля, увезет меня в те края, где Ривераль, конечно, мечтает о вас и где я тоже буду мечтать о вас. Что до вас, это куда важнее. Вы остаетесь в Тулоне, не так ли? Мне кажется, что Тулон -- единственный город, где вы можете жить, если не совсем счастливой, то по крайней мере довольной... Итак, вы, вероятно, останетесь в Тулоне... Здесь, не так ли? На вилле Шишурль? Мне очень хотелось бы знать, когда я буду вдали от вас, что вы живете в том же самом доме, где вы разрешили мне пожить вместе с вами. Это поможет мне представлять вас в мечтах, в мечтах старого бродяги, бесконечно благодарного прелестной девочке, которая целых десять долгих недель соблаговолила отдавать вышеупомянутому старому бродяге свою молодость, красоту, веселье, улыбку, ласковый взгляд, а иногда даже и непритворное, смею полагать, содрогание того тела, которое я так люблю.
Он остановился. И она заметила, что он немного дрожал. И она почувствовала в свой черед, что внезапное волнение сжало ей горло. Как будто чьи-то пальцы медленно стискивали ей шею, около самой глотки. Она сделала над собой усилие, чтобы откашляться. И сказала каким-то хриплым голосом:
-- Вы такой хороший, такой хороший...
Потом, помолчав немного, она спросила с неподдельным интересом:
-- Где находится эта бухта Галонг -- так, кажется, вы ее назвали.
Он объяснил:
-- Это очень, очень далеко: в самой глубине Тонкинского залива, а этот залив омывает Индокитай.
-- Это я знаю.
Он облокотился о постель и положил подбородок на свой кулак.
-- Да, верно!.. Ведь вы образованная!