Дыхание перехватило у нее в груди. Невольно в страхе она отшатнулась к стене:
-- Фред! Что вы говорите? Он спокойно наклонил голову:
-- Да, я сказал именно то, что вы слышали. Любовь моя... Ведь это не важно... Я не хочу, не хочу причинить вам горе.
Она вскрикнула и закрыла лицо руками. Она испытывала не горе, ее просто охватил ужас, безумный ужас. Она любила его. Ну конечно, любила! Она любила его ласково и тепло, как женщины любят своих любовников после четырех лет привычной, почти будничной верности. Через несколько минут, когда она хоть немного овладеет собой, она, без всякого сомнения, почувствует боль и горе при мысли, что он умирает и уходит от нее навсегда... Да, почувствует настоящую боль. Но сейчас, сейчас и боль и горе потонули во всепоглощающем чувстве ужаса перед смертью. Вот здесь, в этой постели, на которой так часто трепетало ее собственное гибкое и горячее тело, жаждущее любви, здесь скоро будет лежать холодный, неподвижный труп!..
Она продолжала стоять в нескольких шагах от кровати, не в силах открыть своего лица. Умирающий еще раз таким же решительным голосом повторил: "Возьмите ключ".
Она с закрытыми глазами приблизилась к постели и на ощупь, дрожащими руками стала искать под подушкой ключ.
Наконец она нашла его. Тогда она подошла к шкафу. Это был китайский шкафчик, казавшийся таинственным и темным. Она открыла дверцу из черного дерева и, пораженная, остановилась, держась рукой за откинутую створку.
Внутри шкаф представлял собой часовенку или храм. Стены были затянуты шелком и задрапированы бархатом. Часовенка освещалась красной лампадой, похожей на древний светильник. В золотой курильнице догорали благовония, и тонкие спирали душистого дыма, точно молитвы, возносились к подобию алтаря, основанием которому служили три продолговатых крытых сафьяном шкатулки. Над алтарем висел миниатюрный портрет, вправленный в ободок из чудесного жемчуга, точно икона или изображение богини, той живой богини, которая только что открыла дверь своего собственного храма и остановилась на пороге с таким изумлением и растерянностью, что на мгновение забыла даже охвативший ее перед тем страх.
Но умирающий, голос которого становился все более невнятным, продолжал настойчиво:
-- Шкатулки... Все три шкатулки.