"Этот малютка Флеминг так мило и робко увлечен мною, что постепенно я и сама стала интересоваться им. О, отнюдь не в том смысле, как вы, может быть, подумали, читая эти строки, мой милый Фред...
Мне двадцать один год, и я уже слишком стара для того, чтобы меня могли растрогать нежные вожделения и томления тех, кому я нравлюсь.
Нет, нет, речь, конечно, идет совсем о другом... Мне просто хочется причинить другому страдание, какое некогда другие причинили мне, когда я была еще совсем молода... Мой бедный Фред, я готова поручиться, что вы все еще не понимаете ничего... Но в этом вы, впрочем, не виноваты: вы ведь никогда ни над кем так не потешались...
В сущности, я сама не знаю, зачем я рассказываю вам столько чепухи: я даже не знаю, зачем вообще пишу вам. Но у меня нет никого, кроме вас, кому бы я могла писать... И я даже настолько бестактна, что прямо заявляю вам это... Извините... Итак, я продолжаю:
"Не думайте, что так легко кем-нибудь забавляться... ну, хотя бы этим Флемингом. Для этого необходима прежде всего свобода. Помните, Фред, то время, когда я была рабыней своего мужа, рабыней брака, рабыней всего света?.. Теперь я гораздо свободнее... благодаря войне... Но... ведь это же только временное, преходящее состояние... И мне не хотелось бы...
Итак, дорогой Фред, я вижу впереди две возможности. Либо война сделает со мною то, что она делает ежедневно с множеством других замужних женщин... В таком случае, -- я заявляю все это прямо, -- все узы, соединяющие меня с прошлым, со всем моим прошлым, будут раз навсегда порваны...
Либо... Но что можно знать заранее?"
Таковы были письма Изабеллы де Ла Боалль. И последнее из этих писем как раз находилось в портфеле Фреда Праэка в тот момент, когда Поль де Ла Боалль усаживал его на скамейке возле своей походной постели, в погребке около штаба полковника Машфера.
-- Итак, господин лейтенант, это вы! -- снова повторил Поль де Ла Боалль, который, по-видимому, не мог найти подходящего начала для намеченной им беседы.
Фред Праэк тотчас же ответил с большой сердечностью: