-- Богат я действительно, не спорю, -- возразил Фред Праэк. -- И, пожалуй, глуп, согласен! Но вы сами должны признать, что я больше чем наполовину умер. Мне еще не минуло и тридцати лет, Арагуэс! А вам, кажется, шестьдесят...
-- Пожалуй, будет и побольше шестидесяти.
-- Ну вот видите! А из нас двух теперь молодые девушки заглядываются на вас, а не на меня.
-- Ну, -- меланхолически возразил испанец, -- в любви заглядывание не самое важное...
Потом вдруг продолжал:
-- Кстати, дорогой мой, помнишь, как семь лет тому назад мы стояли здесь втроем -- ты, я и этот музыкант? Можно было бы подумать, что ничего с тех пор не изменилось...
-- О, -- воскликнул Уртюби. -- Очень многое изменилось с тех пор. Помнишь, семь лет тому назад этот бедняк Поль де Ла Боалль женился...
-- Да, да, да, -- перебил его художник, пожимая плечами. -- Кто умер, тот не вернется -- и нечего о нем рассуждать. Ты ведь сам только что сказал это.
При этом он украдкой взглянул на Фреда Праэка, который все еще стоял молчаливо и неподвижно. Слишком молчаливо и неподвижно! Перико Арагуэс не ошибался: мысли Фреда Праэка просвечивали сквозь его молчание. Художник пожал плечами и попытался нарушить это молчание.
-- Кстати, о людях, погибающих случайно... Некоторые из них лучшей участи и не заслуживают... Слышали ли вы о том, как погиб тесть этого бедняги Ла Боалля?.. Да, да, тот самый полковник Эннебон, о существовании которого ты семь лет тому назад и не подозревал, мой милый Рамон. Так вот, этот полковник успел стать бригадным генералом, затем дивизионным, потом командующим армией и, наконец, правой рукой верховного главнокомандующего. Это был замечательный чудак. Для него не существовало никаких задержек, когда дело касалось карьеры и почета. В живости ума и в твердости воли ему никоим образом нельзя было отказать... Ну а теперь слушайте внимательно! Итак, генерал Эннебон только что был назначен начальником... не помню уж чего... Во всяком случае этот пост имел огромное значение. И парижские заправилы рассчитывали на него. Он уже, так сказать, попал ногой в стремя, и я готов поручиться, что ему удалась бы любая затея, если бы он только захотел. Через две недели он мог бы стать верховным главнокомандующим и хозяином всей страны. Кто знает? Быть может, в таком случае война кончилась бы раньше. И во всяком случае мы увидели бы его в Елисейском Дворце или в Лувре... Он, действительно, был в состоянии спасти нас от парламента, как он уже спас нас от пруссаков... Но слушай дальше: генерал Эннебон, отправляясь в свою главную квартиру, садится в специальный поезд, поданный ему на Северном вокзале. В Бурже вдруг остановка. Ночь, кругом темно. Остановка затягивается. Генерал открывает окно, смотрит направо, смотрит налево -- ничего не видать вокруг. Он посылает адъютанта узнать, в чем дело. Адъютант уходит и тоже не возвращается назад. Генерал теряет терпение и открывает дверцу вагона, чтоб сойти вниз, -- по ошибке не в сторону станционной платформы, а в обратную. Не рассчитав высоты, он падает на землю и ударяется головой о рельсу соседней колеи. Он оглушен ударом и на минуту теряет сознание... Во всяком случае, он не в состоянии тотчас же подняться. Тридцатью секундами позже по колее проносится поезд дальнего следования и обезглавливает генерала... Конец карьере этого человека, который приносил в жертву своему честолюбию и собственную жизнь, и жизнь близких людей, -- и все это ради такого конца...