Шофер в белой ливрее разговаривал с лакеем, в почти такой же ливрее. Разговор их происходил по-английски, причем носовые звуки выдавали американский диалект.
Уртюби скоро догнал своих друзей, и теперь они сидели втроем на террасе дома Людовика XIV. Им подали андалузский амонтильядо, напоминавший манцанилью. Молча они глядели на площадь и улицу, по которым еще протекала волна возвращающихся из церкви. Жители Сибуры направлялись к своему мосту, чтобы перейти на другой берег Нивели. А жители Сен-Жак де Люз, прежде чем разойтись по домам, стали безмолвно прогуливаться под чинарами, которые уже пестрели желтыми пятнами цветов. Было тепло, хотя небо оставалось еще почти зимним -- медно-серебряным. Блестящая и всегда влажная зелень экскуаллерий сверкала бриллиантами в бронзовых лучах солнца.
Как вдруг тот автомобиль, роскошь которого поразила уже многих на площади их скромного городка, тронулся... Медленно обогнув площадь Людовика XIV, он покатил к Сибурскому мосту в сторону испанской границы. В автомобиле сидела та самая женщина в белом платье и полосатом пальто, которую Арагуэс и Праэк заметили раньше при входе в церковь. Рядом с нею сидел ее спутник -- застенчивый, скромный и внимательный. Его едва можно было заметить, до такой степени он был заслонен ею.
Фред Праэк, первым узнавший в этой красавице-американке Изабеллу, оказался единственным из них, троих, кто при этом, хотя бы внешне, сохранил спокойствие.
Изабелла де Ла Боалль -- или, быть может, теперь уже Изабелла Флеминг, -- более красивая, чем прежде, но и более грустная, свесила за окно своего закрытого экипажа обнаженную руку, на которой сверкал огромный бриллиант. Глаза ее еще более чистые и изысканные, чем бриллиант, глядели рассеянно вдаль, -- так смотрят, когда ничего перед собой не видят... Однако взгляд ее был полон горькой решимости.
-- Вот -- женщина!.. -- как всегда с чувством и как всегда, забывая предысторию человеческих отношений -- хотя бы и историю своего лучшего друга, -- возносясь к небесам, воскликнул дворянин-музыкант д'Уртюби. -- Женщина, которая несомненно начинает новую жизнь. Она подобно той женщине, похищенной Зевсом Европе, оживотворит все своей красотой там, в Америке!
-- Она?.. -- Арагуэс покачал головой и крепко сжал локоть Фреда Праэка, своего друга. -- Она еще более мертва, чем я... старый пачкун полотен. Но знаешь, что я тебе скажу, милый мой баскский аристократ... -- Испанец положил другую свою руку на плечо Уртюби. -- Ты сегодня играл этот марш не столько для убитых, сколько для раненых, калечных и увечных, для тех, кто так много страдали и теперь еще продолжают страдать. Наверное, сегодня я сам заговорил также возвышенно, как обычно ты... Спасибо тебе за твое сердце, друг мой, оно сказало о главном!
И для старого художника как бы вновь зазвучал этот марш. Казалось, к небу возносились все чувства любви, принесенные в жертву войне, все прерванные войною великие начинания, энергии, скошенные на полном цвету. Это был плач о том, что могло бы быть... Да, могло бы! Но чего уже никогда не будет.