-- Как видишь. Я слышал, что он и мамаша Эннебон не особенно хорошо уживаются вместе.
-- О, "мамаша Эннебон"...
-- Да, да, "мамаша Эннебон" -- звучит странно. Она... кажется моложе собственной дочери.
-- Да, ее можно принять за сестру, и едва ли за старшую. Во всяком случае на нее приятно смотреть. А для меня это самое главное.
-- Если о главном -- дочь красивее матери.
-- Ах, нет! Да...
Лишь только речь зашла о красоте, баскский дворянин Рамон д'Уртюби сразу заволновался и заупрямился.
-- О вкусах не спорят, -- спокойно заметил художник. -- Смотри -- Праэк. И он не мог удержаться от того, чтобы прийти сюда. Даже он... А он, наверное, согласится с тобой, этот Праэк...
Про человека, которого Перико Арагуэс только что назвал по имени, было трудно сказать, что он действительно находится "здесь" -- до того он казался задумчивым и рассеянным. Только после двукратного произнесения его имени он повернул голову в сторону Арагуэса.
Это был еще совсем молодой человек, лет тридцати или даже меньше, и притом человек весьма привлекательный. Его нельзя было назвать красивым, но в наружности было нечто более ценное, чем красота.