В гостинице дверь госпожи де Ла Боалль оказалась запертой. Мадам Эннебон напрасно стучала и старалась открыть ее. Де Ла Боалль первый предложил позвать лакея и швейцара. После некоторого колебания мадам Эннебон, наконец, согласилась на это.
Швейцар, привыкший за время отельной службы к всевозможным трагедиям, взломал дверь с такой ловкостью и быстротой, что никто из посторонней публики не заметил этого. Госпожа Эннебон, входя в комнату, громко назвала дочь по имени -- и почти тотчас же закричала от ужаса.
Комната была освещена. Изабелла де Ла Боалль лежала неподвижно на кровати. Сон ее казался совершенно естественным. Но когда мадам Эннебон взяла ее за плечо и потрясла, Изабелла де Ла Боалль не проснулась.
На ночном столике, возле шведского саквояжа с золотой задвижкой, оказалась пустая коробка веронала, рассчитанная на двенадцать облаток.
Глава десятая
Целых три дня Изабелла де Ла Боалль находилась между жизнью и смертью.
Госпожа Эннебон сразу же отправила ее в лучшую римскую клинику. Заботы опытных специалистов, а также благоприятная случайность, по которой качество и количество принятого яда были с самого начала в точности известны, склонили, в конце концов, весы в сторону выздоровления. На заре четвертого дня больная медленно открыла глаза и тотчас же вспомнила недавние события. Сознание вернулось к ней полностью.
Трое суток, пока Изабелла лежала в забытьи, госпожа Эннебон не отходила от постели дочери. Сильно ошибались те, кто считал мадам Эннебон лишенной материнских чувств. Мадам Эннебон любила свою дочь -- любила эгоистично, но сильно. Впрочем, почти так же сильно она любила своего любовника. Ей никогда, ни разу не приходило в голову, что эти чувства в опасном противоречии. Два эгоистических устремления, даже диаметрально противоположные, вовсе не исключали друг друга. Госпожа Эннебон была по-своему хорошей матерью. Покушение дочери было страшным ударом для нее. При этом она не испытывала никаких угрызений совести: она почти не сознавала своей ответственности в этом печальном деле. Зато она очень остро переживала горе, тревогу и сострадание. Себя саму она упрекала в том, что недостаточно оценила опасность, в которой находилась ее дочь после ночного происшествия с пяти до одиннадцати часов утра. Она сожалела, что так поздно вернулась из Виллы Боргезе в гостиницу. Без сомнения, если бы самоубийство Изабеллы окончилось смертельным исходом, госпожа Эннебон никогда не простила бы себе этого опоздания.
Она это знала наверное и быть может потому так упорно боролась за спасение своей дочери. Врачи и сестры сменяли друг друга -- только она бессменно бодрствовала у изголовья больной. Она сама делала уколы и зондирование, она присутствовала при вдувании кислорода, она помогала при испытаниях крови. И, конечно, она была при том, как Изабелла открыла, наконец, глаза...
То, что последовало затем, было столь же ужасно, сколь стремительно.