-- Да, я знаю, знаю... -- сказал он, еще больше смущаясь.
Да, конечно, он сам на все согласился. Ведь он так страстно, так безумно любил эту женщину! Она полновластно царила над его телом и душой. Она была так прекрасна, так решительна, так великолепна!.. Он больше не мог представить себе жизнь без нее. И он позволил ей повести себя по этому пути. Он уступил ей, потребовав только элементарной порядочности по отношению к девушке, на которой соглашался фиктивно жениться... Но после первого достигнутого ими результата -- покушения на самоубийство -- его стала терзать тяжелая забота.
Он медленно поднял глаза на госпожу Эннебон. Он посмотрел на нее, которая ради него -- или ради самой себя? -- совершила ужасные вещи. Она была красива, красивее, чем когда-либо прежде... Собственное признание взволновало ее, и ее андалузские глаза сверкали, как два черных бриллианта. Она дрожала от возбуждения. И он тоже, дрожа от волнения, наклонился над ней...
В течение этого дня они не возвращались больше к затронутой теме.
Глава двенадцатая
Последовали тяжелые дни. Госпожа Эннебон не покидала своей комнаты 217 в "Паласе Альберто". Мадам де Ла Боалль даже не заговаривала о выходе из больницы, хотя выздоровление можно было считать почти законченным. Что же касается Поля де Ла Боалль, то он с равномерностью маятника совершал рейсы из гостиницы в клинику и обратно. Все это было столь же бессмысленно, сколь безотрадно. По какому-то безмолвному соглашению ни мать, ни дочь не упоминали о печальном происшествии. Госпожа де Ла Боалль при каждом посещении своего супруга принимала его со светлой улыбкой и самой изысканной любезностью. Госпожа Эннебон при каждом возвращении Поля де Ла Боалль в гостиницу смотрела на него с жадным вопросом в глазах, а затем продолжала молчать, потупив взоры. И это все...
Тем временем Рим продолжал жить своей обычной жизнью. Кое-кто в гостинице и клинике, без сомнения, догадывался об истинном смысле таинственных происшествий. Но деликатность итальянцев не имеет равной себе во всем свете, и никто не выразил ни малейшего удивления.
Эта пытка продолжалась в течение недели, тянувшейся бесконечно. Наконец, Поль де Ла Боалль решился нарушить нестерпимое молчание. Когда он выходил из гостиницы, мадам Эннебон кинула на него взгляд, полный такой ужасной тревоги и мольбы, что, придя в клинику, прежде даже, чем пожать протянутую Изабеллой руку, он сказал:
-- Ваша мать...
-- О, ради Бога! -- воскликнула госпожа де Ла Боалль, мгновенно бледнея. -- Ради Бога, только не говорите о ней!