Глава четырнадцатая
Аббат Мюр -- несколько лет тому назад переведенный в менее блестящий приход, жил в крошечной квартирке на пятом этаже. Входная дверь в этом доме казалась какой-то дырой в стене, лестница была кривая и обветшалая. Без сомнения, дамы из прежнего прихода, продолжавшие исповедоваться у него и посещавшие его ужасную берлогу, отличались исключительной преданностью к нему. Впрочем, аббат Мюр очень редко принимал у себя на квартире посетителей. Как большинство священников, он предпочитал воздерживаться от личного знакомства с дамами, которых он исповедовал. Конечно, бывали и исключения из этого правила. Для нескольких избранниц аббат Мюр был не только духовником, но и наставником. Увы, выбор производился обыкновенно не на основании особых добродетелей, а, наоборот, на основании слабостей, которые требовали специальных забот. Что касается таких забот, то надо сказать, что аббат Мюр, отнюдь не будучи "светским" священником, был величайшим мастером в этой области.
Это был очень любопытный человек -- большой, крепко сложенный, смелый, внимательный ко всем явлениям жизни. Он зачастую высказывал сожаление, что не сделался миссионером. Земля казалась ему слишком маленькой. Он с жадностью стремился познать ее всю -- и притом не столько из-за бесчисленных красот, таящихся во всех частях света, сколько из-за разных людей, населяющих ее. Для аббата Мюра не было вопроса интереснее, чем проблема человеческих рас, рассеянных по поверхности земного шара, их религий, их морали, свойственных им добродетелей и пороков. Все это многообразие сотворено Единым Богом для вящей Его славы. Для честного, глубоко верующего священника, каким был новый викарий Сан-Никола ди Гардоннере, мелкие происшествия, именуемые в Париже "светскими", представляли гораздо меньше интереса, чем мировые процессы, постоянно занимавшие его воображение. В результате у аббата Мюра, хоть он и не был миссионером и никогда за пределы Европы не выезжал, имелось несколько весьма экзотических друзей, общество которых доставляло ему особенно большое удовольствие.
И вот в один из последних октябрьских вечеров, спустя две недели после того, как мадам Эннебон, ее дочь и зять в разных поездах, но в тот же день покинули Рим и вернулись в Париж, аббат Мюр, возвращаясь из церкви Св. Николая в час солнечного заката домой, столкнулся там на пороге своей квартиры с одним из этих экзотических друзей. Тот явился к нему немедленно с визитом, лишь только приехал в Париж издалека.
-- Ах, месье! -- сказал аббат Мюр, нечаянно задев своего посетителя плечом. -- Очень прошу извинить меня! На этой ужасной лестнице так легко сломать себе шею!
Посетитель заметил, что аббат не узнает его.
-- Господин аббат, -- ответил он, с улыбкой приветствуя священника, -- ради удовольствия видеть вас, я с удовольствием сломаю себе шею.
-- Ба? -- сказал аббат и отступил назад, чтобы получше разглядеть такого учтивого гостя.
Солнце еще не спустилось за горизонт и небо было синее. Хотя набережная де ла Турнель выходит на восток, на лестнице можно было еще довольно хорошо видеть.
-- О, Боже! -- воскликнул аббат Мюр, разводя руками. -- Ведь это же мой дорогой друг доктор Шимадзу.