-- И тем не менее они -- соперницы в любви, -- сказал японец с улыбкой в глазах и на губах. -- О, может быть, сейчас соперничества еще нет, но скоро оно будет. Вы увидите.
Аббат Мюр, нахмурив брови, напряженно думал.
-- Дорогой друг, -- сказал он вдруг, -- вы знаете, как мы, священники, высоко ценим тайну исповеди?
-- Конечно, знаю. Эта тайна священна.
-- Не думайте, что, выдавая эту тайну вам, я забыл свой долг и сан священника. Но дело в том, что рассказанный мною случай входит не столько в компетенцию духовника, сколько...
-- Ну, конечно, я же понимаю, -- перебил его врач, на лице которого все еще играла улыбка. -- Иначе и быть не могло: вы должны были рассказать мне этот случай. К тому же вы ведь ничего мне и не сказали, кроме того, что в настоящее время в Париже имеются мать и дочь соперницы в любви...
-- Да, если вы настаиваете на таком определении.
-- О, я бы на нем не настаивал, если бы оно не было столь очевидно...
Разговор этот происходил в очень тихом ресторане, на узкой террасе, увитой багряно-красным диким виноградом. С этой террасы можно было одновременно видеть реку, ее мосты, гребные и парусные лодки, пароходы, а также дворец, на котором покоится нетленная часть истории. Наступила ночь, осенняя парижская ночь, прозрачная, как летние ночи, но немного свежее. Набережные по обеим сторонам реки засверкали электрическими фонарями.
Священник и врач долго делились воспоминаниями протекших пятнадцати лет, не забывая в то же время и об ужине, который состоял из форелей и пулярки, приготовленной по способу короля Генриха. Дело в том, что аббат Мюр, хоть и питался, согласно церковным правилам, весьма скромно, был от природы очень тонким гурманом. Что же касается доктора Шимадзу, то, оставаясь добрым японцем, он умел превосходно ценить преимущества европейской кухни.