Большая дверь церкви оставалась открытой, и на улице были слышны мощные звуки органа. Рамон д'Уртюби возносил к небесам трепет своей души. Старик Арагуэс, ожидавший услышать "большую мендельсоновскую машину для потрясения мозгов", внимал с удивлением...
Рамон д'Уртюби импровизировал! Страстный любитель старинных баскских напевов, он изучил и понял их в такой полноте и совершенстве, о каких не мог мечтать ни один из ученых, стремившихся уразуметь загадочную душу этого маленького пиренейского народа. Сейчас он был взволнован словами Арагуэса о судьбе молодой и красивой Изабеллы Эннебон и целиком отдался порыву чувства... Невидимый за огромным инструментом, он звуками живописал чудесные видения, порожденные пиренейской землею, ее мрачными, косматыми скалами. К этим странным причудливым гармониям он примешивал старинные напевы Эскуальдюка и -- творил новый, неслыханный свадебный марш, потрясавший церковные своды и великолепный деревянный алтарь, перед которым когда-то совершалось обручение внука Генриха IV с правнучкой Филиппа Второго.
Время от времени редкие диссонансы прерывали торжествующий ритм свадебного марша и разрывали сотканную им картину. Орган изливал внезапную тревогу и неожиданную грусть. Тяжелые предчувствия, казалось, бросали зловещий свет на будущее жениха и невесты, которые в это время еще только подходили, держась за руку, к главному алтарю.
Перико Арагуэс, пораженный импровизацией органиста, обратился к Фреду Праэку, все еще стоявшему рядом с ним:
-- Послушай, дорогой... А ведь марш-то получился не очень радостный, а?..
-- Гм!.. -- Праэк уклонился от ответа.
-- Он еще совсем ребенок, этот Рамон. Мне не следовало говорить ему то, что я сказал...
-- Гм... -- повторил Фред Праэк.
Дверь храма прикрылась, но все же можно было явственно слышать торжественный ритм марша. Звуки соединялись вместе и постепенно заглушались. Только эхо поддерживало скрытую тревогу и тоску. Потом снова звуки нарастали и наполняли собой весь храм. Без сомнения, новобрачные уже заняли свои кресла. В этот момент свадебный марш должен воспевать торжествующую любовь, восторги, вечность и победы над жизнью...
Старик Арагуэс жадно прислушивался к музыке, но она не повествовала ни о любви, ни о победах. Напротив, мрачное разочарование и невыразимая тоска по какому-то далекому и навсегда потерянному раю слышались в этих последних аккордах, вдруг оборвавшихся, словно музыкант внезапно бросил клавиши, сам испугавшись своей скорбной импровизации. Арагуэс хлопнул по плечу Праэка, все еще безмолвного и неподвижного: