-- Никогда, ни за что! -- воскликнул сначала Поль де Ла Боалль, когда мадам Эннебон, вернувшись из Ванн, сообщила ему ультиматум полковника Эннебона.
Он смотрел на нее с тоскою, сознавая, что живет и дышит только ею.
Ей было тридцать восемь лет, а ему едва минуло тридцать. Она уже много жила. Он еще совсем не жил. Было много причин, отчего она так сильно притягивала его к себе -- как железо к магниту.
Она так властвовала над ним, что он слепо последовал за нею в ужасный тупик, из которого они теперь не могли выбраться.
Что же касается Изабеллы, то в его глазах она была ребенком, и притом нелюбимым ребенком. Он принял ее из рук Кристины Эннебон с таким чувством, как если бы принял какое-нибудь произведение искусства или балованное домашнее животное. Он с первого же момента старался обходиться с нею деликатно -- к этому его вынуждала не только природная вежливость (Поль де Ла Боалль, можно сказать, был профессионально вежлив), но также смутное сознание трагической несправедливости по отношению к этой доверчивой и в то же время встревоженной девушке. В несправедливости этой участвовал он сам, хотя и не отдавал себе в этом полного отчета. Но впоследствии римская катастрофа резко переменила положение. С той поры Поль де Ла Боалль питал инстинктивное отвращение к этому созданию, неожиданно обнаружившему при всей своей безгласности так много решимости и упорства. Отвращение это было смешано со страхом -- и в то же время Поль де Ла Боалль жалел ее.
В настоящий момент, протестуя против решения полковника Эннебона, он с негодованием отвергал мысль об отъезде и громко восклицал:
-- Никогда, ни за что.
И в то же время он смутно сознавал, что протест его бессилен, как ребячий каприз, и что рано или поздно ему придется склониться перед неумолимой чужой волей -- не столько перед волей худого, жестокого и холодного человека в Ванн, продиктовавшего жене свое требование, сколько перед волей его дочери. Хотя она обо всем этом не проронила в Париже ни одного слова, а только молчала и выжидала.
"Конечно, не такая красавица, как вы, но зато на девятнадцать лет моложе вас", -- сказал полковник Эннебон, человек чрезвычайно проницательный, хотя и не особенно сложный в своей душевной конструкции.
Собственно говоря, он формулировал тем самым не столько аргумент настоящего, сколько аргумент будущего.