-- Командир, если вы мне это приказываете, я сам заявлю о себе.
-- Нет!
Я скорее выкрикнул, чем сказал это "нет".
И вот я вижу, как этот человек, Амлэн, все вырастает при каждом слове, которое он произносит: он мне кажется все более и более, невероятно, чрезмерно возвышенным, в то время, как он принимается вместе со мною придумывать, что нам обоим делать, мне -- чтобы осудить, ему -- чтобы быть осужденным, чтобы состоялся приговор, смертный приговор, и затем -- казнь!
Надо пройти крестный путь до конца, до креста.
-- О, командир, все-таки невозможно вам на меня донести! Офицеры не доносят. Им не полагается. Офицер может только заявить о себе самом, потому что заявить о себе -- это не донос, не правда ли? Это скорее наоборот, и тогда это даже почетно. Подумаем же немного, потому что ведь это ваша мысль, что я должен пройти через суд... и это хорошая мысль... да! мне кажется лучше мне самому прямо туда пойти. В суде, ну, конечно, я ничего не стану объяснять, но когда там увидят, что я не раскаиваюсь... и что вы, вы огорчены?..
В некотором отношении он прав: мне тоже кажется, что лучше прямо пойти туда... Я туда и иду:
-- Нет, Амлэн, я не хочу, чтобы ты на себя донес... Не ради тебя или меня: но ради одной особы... я не хочу, чтобы о ней упоминали...
Он сейчас же, словно ножом отрезал:
-- Что я за гнусная скотина!.. ведь я об этом не подумал, вам пришлось мне об этом сказать!.. Вы говорите, что это дело неподходящее, тогда решено: я не донесу на себя. Но все-таки, что же нам делать?