-- Что?
-- Видеть ее! -- повторил Тома, все так же тихо и почти униженно. -- Видеть ее, Хуану, мою милую... мать моего малыша...
Он узнал, что она тяжела.
-- Клянусь спасением моим! -- горячо воскликнул добрый губернатор, -- Только и всего? Вы ее увидите, беру это на себя! До тюрьмы ее не будет и пятисот шагов...
Он поспешил распорядиться. И один из ефрейторов, захватив с собой двух стрелков, побежал к указанной тюрьме...
Палач между тем ворчал на такую задержку. И Тома, слыша это, пожелал вернуть ему хорошее расположение духа, настолько собственное его сердце переполнено было истинным ликованием при мысли увидеть сейчас снова ту, с которой он уже считал себя разлученным вплоть до страшного суда. Поэтому, оборотившись к палачу, Тома, без дальних околичностей, отдался в его руки и велел ему приступить к подготовительным церемониям, как будто бы пробил уже последний час.
-- Таким образом, -- сказал он ему, смеясь, словно речь шла об изысканнейшей шутке, -- вы сможете отправить меня на тот свет проворнейшим образом, как только я пять-шесть раз поцелую прелестную красотку, которую жду. И не бойтесь, что я замешкаюсь: как только она заплачет, с меня будет довольно!..
Так, он потребовал, чтобы ему надели на шею роковую петлю и прислонили к абордажным сеткам лестницу. Вслед за тем остановился вблизи, поджидая.
Но вот он встрепенулся, и, несмотря на удивительное свое мужество, смертельно побледнел: ефрейтор возвращался, и оба стрелка также. Но Хуаны с ними не было.
-- В чем дело? -- закричал Тома-Ягненок, невольно сделав шаг вперед, насколько позволяли ему его ножные кандалы.