В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:
-- Да сиди ты! -- советовал один из них другому, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле. -- Сиди и подожди немного. Не видишь разве, он пьян?
-- Да, -- подтвердил еще один. -- И смотри, пьяный, он зол как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.
Но вставший не слушался товарищей.
-- Как собака или кошка -- мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, он меня выслушает.
-- Винцент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры...
-- Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, я не ищу ссоры!
Продолжая стоять, он высвободился из рук, пытавшихся его удержать. И, подойдя к столу, за которым сидели ребята с "Большой Тифены", он придвинулся к Тома Трюбле и положил ему руку на плечо.
-- Тома! -- окликнул он его глухим и немного хриплым, но четким голосом.
Сразу наступило молчание. Человек, обратившийся к Тома, говорил негромко. Тем не менее его хорошо расслышали, может быть, из-за странного его голоса. И как только он его окликнул, все пьяницы тут же прекратили крик и пение, так как для всех стало явной и неожиданной очевидностью, что не время горланить и что должно произойти что-то важное.