-- Нет, -- сказал он, -- это невозможно, Тома. Только мы двое, ты да я, и никто больше, должны знать эту историю. И я тебе повторяю: пойдем со мной куда сам скажешь, но только один, как и я.
Тома, ничего больше не возражая, но так резко, что толкнул стол и опрокинул множество стаканов, поднялся с места.
-- Черт возьми! -- воскликнул он, глядя на своих матросов. -- Я не часто скрытничаю перед этими вот людьми. И все мне свидетели, что и на этот раз, если я играю с ними в жмурки, так не по своей воле.
И, как и следовало ожидать, никто не опроверг его слов, а некоторые даже довольно громко заворчали, причем один даже крикнул:
-- Накласть в рот Рэйтеру и всем, кто нам мешает, и здесь, и всюду.
-- Ну, ну, тихо! -- приказал довольно вяло Тома.
Чуточку язвительно Винцент Кердонкюф выразил ему свое восхищение.
-- Приятель Тома, тебя здорово любят...
Готовый, наконец, перешагнуть через стол, чтобы последовать за "своим приятелем Винцентом", Тома Трюбле не забыл опоясаться шпагой -- шпагой покойного Гильома Морвана, капитана, -- и опять-таки точно таким же манером, как это сделал кавалер Готье Даникан в доме старого Мало...