Ни одного путевого огня, ни одного сигнала, ничего, что можно было бы заметить. Черные миноносцы скользят, как тени в ночной темноте.
Мостик величиной с чайный столик, обнесенный железной решеткой. Фьерс стоит на нем, его руки сжимают влажный металл. Ниже рулевой склонился над компасом. Направо и налево убегают фосфоресцирующие складки воды. Кругом теплый дождь сечет реку и покрывает ее рябью, мокрая ткань одежды прилипает к плечам. Четырнадцать узлов. Берега быстро бегут мимо, ровные и однообразные. Нужно все внимание, чтобы править в этом извилистом фарватере. Но это дело начальника колонны. Фьерс командует 412-м, пятым в линии. Ему надо только вести свой миноносец по уже проложенной блестящей борозде.
Обязанность пока легкая. Фьерс по временам показывает рулевому жестами: направо -- налево -- так, и грезит, далеко уносясь мыслями.
Боже мой, все кончается лучше, чем он надеялся. Сейчас он умрет, а катастрофа произошла вчера утром. Два дня и одна ночь страданий, -- это немного. Все кончается лучше, чем он надеялся, случай посылает ему быструю и честную смерть. Нелегко было бы умереть без шума и скандала, так, чтобы Селизетта осталась в стороне, чтоб ни одна капля крови не брызнула на ее белое платье. Нет, нелегко: случайности, даже хорошо обставленные, всегда сохраняют запах самоубийства, а самоубийство жениха... Все кончается хорошо. Жить было невозможно, невозможно никак, невозможно, что бы ни случилось...
Странное место казни, этот капитанский мостик! Он слишком мал даже для половины трупа...
Семь миноносцев: нечем покончить и с одним крейсером, а семафор Святого Иакова сигнализирует об эскадре из трех дивизий. Глиняный горшок против чугуна! Тем лучше, впрочем. Главное, умереть, а такое сражение -- это вернее, чем выстрел из револьвера в сердце. Все кончается очень хорошо. Как скучно это плавание без огней, нельзя даже закурить папироску -- последнюю папиросу осужденного, одевающегося, чтобы идти на казнь...
Старик д'Орвилье ничего не подозревает. В смятении вспыхнувшей войны он даже не видел Сильва. А завтра, когда Фьерс будет мертв, ему ничего не скажут, конечно, пощадят его горе и его иллюзии. Он не узнает никогда. Тем лучше, опять-таки: если б он узнал, это была бы капля горечи на дне сосуда с цикутой. Фьерс любил его, этого старика. Вот кто не был цивилизованным!
О, цивилизация! Какое банкротство!.. Мевиль умер, его похоронили вчера, одна только Элен Лизерон шла за гробом. Торраль убежал и, военный суд заочно приговорил его к смерти. Роше впал в детство: говорят, он жених... Роше -- жених... В самом деле, чей же! Ба! Фьерс... Что Фьерс? Он кончает лучше всех, кончает очень хорошо.
"Налево, рулевой, налево"... Здесь фарватер подходит очень близко к берегу. Деревья в дождливую ночь разливают теплые волны аромата. Словно дыхание Сайгона, поцелуй любви, который благоухающий и изнеженный город посылает миноносцам, идущим умирать за него.
Жак-Рауль-Гастон-де Сивадьер, последний граф де Фьерс убит неприятелем. Это вполне прилично. Mademoiselle Сильва может без стыда вспоминать о своем женихе. Mademoiselle Сильва... О, как было бы сладко унести с собой в смерть ощущение ее поцелуя...