Сейчас, покидая свою каюту на "Баярде", Фьерс осторожно разорвал портрет -- клочки его здесь, на груди, а пустая рама кажется широко раскрытыми дверями гробницы -- запер каюту и бросил ключ за борт. На что он ему теперь? Потом в ночной темноте он пробрался на улицу Моев, чтобы насмотреться на свет в окнах веранды. Веранда эбенового дерева, с занавеской из дикого винограда, и поцелуй в день обручения...
В двух румбах слева огни, мерцающие в темноте, -- мыс Святого Иакова. Но река извивается, точно змея, -- и цель не так близка, как это кажется...
Умереть, уснуть. Уснуть -- и не видеть снов. От Шекспира ушли далеко... Тем хуже, обманчивая надежда на эти сны была единственным, что делало еще жизнь невыносимой. Ах, Истина, голая Истина! Красивое зрелище, нечего сказать. Да прикройся же ты, блудница!
Жить -- еще час, два, быть может, но не три. Наверное, не три...
На мысе Святого Иакова много огней. Англичане подвергли обстрелу только батареи. Виллы остались нетронутыми. Впрочем, огонь прекратился на закате солнца.
Завтра она будет плакать, быть может. Сейчас ничего лучшего нельзя и пожелать. Позже она поймет. Она простит, очень она добрая. Боже мой, в конце концов он не так уж виноват. Чья вина, если он был цивилизованным? Вчерашняя измена -- ведь это всего один ложный шаг на неровном и скользком пути, который он не сам избрал для себя. Нет, он -- ни виновен, ни достоин презрения. С детства ему дали решать роковое уравнение наших дней, из которого определяется икс жизни -- уравнение Истины. И он его решил, правильно и мужественно -- только и всего. Другие, менее честные и более трусливые, остались в благодетельной лжи. Он из нее ушел, он, который был благородным. Он снизошел до того, чтобы отделять теорию от практики. Он осуществил в жизни формулу психологической лаборатории. Преступленье ли это? Нет, наивность. Но лицемерная жизнь не любит наивных. И вот почему Фьерс умирает.
В сущности, в этом несправедливость большая, чем та, которую нигилисты исправляли своими бомбами...
Мыс совсем близко: огромный, более черный, чем ночное небо, по контрасту с огнями, похожими на серебряные гвозди на черном траурном поле катафалка. Направо, направо! Нужно обогнуть мыс. Да, в его жизни, срезанной под корень, большая несправедливость, чем в судьбе минеров подземных шахт, таких же рабов, как илоты древней Спарты.
Нет, он не может нести ответственности. Он невиновен. И все же -- осужден на смерть. Цивилизацией, которая у него украла его долю счастья, долю любви. Да, это так: осмеян, обокраден, потом убит. Хорошо было бы отомстить хоть немного перед концом...
Вот и мыс. Начинается море. Волны шумят вокруг форштевня, брызжет пена. Нет больше леса, нет возбуждающих запахов: морской ветер, свежий и чистый, ударяет в лицо Фьерса, высушивает его влажные виски, проветривает и успокаивает его мысль. Вдали -- одна только ночь. На горизонте линия моря сливается с небом. Между тем, становится светлее: дождь перестал, тучи местами прорвались. Видны клочки звездного неба, которые луна озаряет порою беглым лучом.