-- Настоящий колониальный тип.
-- ...И благодаря этим качествам, он имеет успех у женщин. Остальное понятно. В одно прекрасное утро Портальер получил синекуру, которой ему хотелось, -- в Париже, разумеется. Через несколько месяцев m-me Дюпон переменила журналиста, а синекура -- арендатора. Портальер, снова очутившийся не у дел, изливал свою скорбь в словах, очень похожих на угрозы.
-- Он вспоминал свой прежний журнал.
-- Вероятно. Дюпон, который не любит шума, решил по-дружески спровадить своего прошлогоднего протеже. Павильон Флоры недалеко от Вандомской площади. Дюпон отправился к Дюбуа и повел речь в таких выражениях: "мне нужно пристроить одного идиота. Нет ли у вас подходящего местечка? Предпочтительно, куда-нибудь подальше". -- "Черт возьми, -- говорит Дюбуа. -- Пришлите ко мне вашего идиота". Является Портальер и излагает свои требования. "Что вы знаете?" -- спрашивает Дюбуа. "Всего понемногу". -- "То есть, ничего. Бакалавр". -- "Нет". "Прекрасно. Предлагаю вам место канцелярского служащего в Индокитае. Это вас устраивает, надеюсь?" -- "Ничего подобного, -- гордо заявляет Портальер. -- Канцелярского служащего! Нет ли у вас чего-нибудь получше?" -- "Вы избалованы. Впрочем, чтобы оказать услугу Дюпону... Хотите вы получить шесть тысяч франков жалованья в прекрасной, здоровой стране?" -- "Где?" -- "В Аннаме". -- "Аннам в Америке?" -- "Да". -- "Шесть тысяч... Я не говорю нет. Шесть тысяч для начала? А кем я там буду?" -- "Канцлером резиденции". -- "Канцлером? Идет, я принимаю! Это что-то вроде Бисмарка".
Губернатор даже не удостаивает засмеяться.
-- Это очень правдоподобно. Вот наши колониальные власти -- порочные и невежественные, но готовые при всякой возможности разыграть из себя маленького Наполеона. Они приезжают в Сайгон уже испорченными, часто с опороченной репутацией, и двойное влияние ненормальной среды и расслабляющего климата дополняет и довершает их облик. Они скоро начинают попирать ногами наши принципы, называя их предрассудками. В противоположность людям 1815 года, они все забыли и ничему не научились. Это -- человеческий навоз. И, быть может, это и к лучшему.
-- Вот парадокс!
-- Нет. Для этих колониальных стран, недавно открытых, вспаханных ногами всех рас, которые сталкиваются здесь одна с другой, быть может лучше, чтоб земля была удобрена человеческим навозом, с помощью которого, из перегноя отживших идей и отжившей морали, взойдет посев цивилизаций будущего.
В углу салона Фьерс обмахивает пальмовым листом m-lle Сильва, которая пьет чай. При слове "цивилизация" он поднимает голову. Губернатор продолжает:
-- Я заметил здесь, среди этой презренной колониальной черни, несколько индивидов иного порядка, более высокого. Для них влияние среды и климата принесло пользу, и они сделались как бы предтечами этой цивилизации завтрашнего дня. Они живут в стороне от нашей жизни, слишком условной. Они отреклись от всех религий и всех фанатизмов, и если они еще считаются с нашим уголовным кодексом, то, я думаю, что они нам просто делают в этом уступку. Подобные люди могли появиться только в Индокитае, на земле и очень старой, и новой вместе: нужно было столкновение философий арийской, китайской и малайской и их постепенное воздействие одна на другую. Нужно было разложение общества, в котором европейская мораль пошла прахом. Нужен был знойный и влажный климат Сайгона, где все тает на солнце и все распускается: энергия, верования, представление о добре и зле. Эти люди, идущие впереди нашего века -- цивилизованные. Мы -- варвары.