Он шел своей дорогой, почти не глядя по сторонам. Перед богатым домом конгаи, стоя на пороге, пронзительно засмеялась, чтобы привлечь его внимание. Но он не поднял головы. В Сайгоне легче чем где-либо забыть обо всем: его влажный и тяжкий зной притупляет чувства и красный песок улиц заглушает все живые звуки.
Фьерс прошептал: "жизнь глупа". Его осаждало множество смутных мыслей, он был настроен пессимистически. Несомненно, люди, с которыми он был близок, люди безнравственные с точки зрения условной морали, сверх того были утомительно однообразными. Так же однообразна до отвращения и его собственная жизнь. Однообразны и пошлы развлечения, которыми он привык возбуждать себя.
Он повторил слова, сказанные им Мале: "удовольствия это мне не доставляет".
Фьерс размышлял о невероятной бедности списка человеческих радостей: "всего-навсего пять ощущений, которые считаются приятными, и самое приятное из них осязательное ощущение -- любовь -- всецело определяется медицинским термином: контакт двух эпидерм. Ни больше ни лучше. Эпидерм? -- поправил Фьерс, -- даже не так: слизистых оболочек. Четыре дециметра кожи. Варианты? Литература! Это унизительно".
Он готов был презирать Мевиля, глупость которого простиралась до того, что он мог любить женщин. И Торраля, наивно полагавшего, что счастье заключается в формуле: "максимум наслаждений"... Наслаждений нет. Все одна иллюзия... А что, если они были, но только неизвестные ему?
Луч солнца, стоявшего уже низко, ударил ему в лицо. Он надвинул глубже свой шлем и машинально оглянулся кругом. Надпись показывала название улицы: улица Моев. Мои -- это древний индокитайский народ. Фьерс видел два ряда старых деревьев и сады за ними. Редкие домики скрывались в их тени. Ближе других была вилла в аннамитском стиле, широкая и низкая, с кирпичными стенами и покатой крышей, большая веранда из эбенового дерева была скрыта завесою дикого винограда. Высокие банановые деревья бросали свою тень на лакированные черепицы крыши.
У ворот ожидал экипаж. Маленький бой держал спокойных лошадей, лошадей молодой девушки или пожилой дамы. Улица, дом, экипаж и сад, суровый в своей красоте, который можно было видеть в отворенные ворота, создавали очаровательную гармонию спокойствия и мира.
Фьерс подумал: "Хорошо, должно быть, жить там, вдали от нашего пьянства и мерзостей"...
Он остановился у решетки. Две женщины вышли из дома, и Фьерс почувствовал в груди короткий удар, -- словно спустили курок ружья: к нему направлялась m-lle Сильва, ведя под руку даму с седыми волосами, которая двигалась ощупью. Слепая -- ее мать, очевидно. Приятное лицо, бледное и улыбающееся, несмотря на сомкнутые веки.
M-lle Сильва, внимательная и нежная, несла два зонтика и манто для возвращения в сумерках. Слепая села в коляску, молодая девушка помогала ей. Потом, обернувшись, увидела офицера в четырех шагах от нее.