-- Курильня прекрасна, как уголок Древней Греции, -- заметил Тимур.
Курильщица шире приставила трубку к своим губам, затягивалась все жаднее и жаднее... Потом вдруг положила трубку и посмотрела вокруг с той же, но теперь загоревшейся в глазах жадностью... И начала красться, опираясь на колени и руки. Расстегнутое японское платье задевало распластавшиеся на полу тела. Среди этого хаоса лежащих тел было трудно найти себе место. Но опий возбудил ее чувственность, и она искала не циновку для отдыха. Она колебалась. Четыре мужских тела были так стройны и крепки.
Тимур лежал с закрытыми глазами. Вдруг он почувствовал, как его обняли чьи-то руки и чьи-то губы приникли к его рту страстным поцелуем, касаясь его языка. Он отдавался ее ласкам без волнения. Опий ослабляет мужскую чувственность, и Тимур лежал и вспоминал Лауренсу де Трэйль и ее чувственные ласки. И о многом другом думал он, лежа таким образом. Анэир, равнодушный ко всему окружающему, приподнялся на локте, забавляясь курением папирос. Итала курил опий.
Время шло. Час ли прошел или только минута? Задремавшая чувственность медленно просыпалась в Тимуре. Он в свою очередь ласкает женщину и грезит вслух:
-- Анэир, спи. Я хочу ее. Не смотри.
Из черных клубов дыма откуда-то с высоты (Анэир, кажется, встал), слышится его голос:
-- Подожди, дай мне докурить папиросу.
Но влюбленная женщина вдруг отрывается от мужчины -- она услышала голос того, кого больше любила. И она бросается к нему и приникает к нему своим взволнованным телом. Они стоят в тесном объятии. Она -- взволнованная и жадная, он -- удивленный и бессильный.
Тогда четвертый мужчина, их общий друг, притягивает к себе ее тело...
Тимур вернулся к своей лампе и лег против Итала, забыв обо всем, что было. Они курят по очереди и не замечают ничего, что происходит вокруг. Их не интересует то, что происходит на диване, они не слышат взволнованных вздохов женщины, неудовлетворенной теперешним своим любовником.