И я его спросил про прежние таланты, его живопись и музыку.
-- Эх, старина, это все заброшено. Я послал один раз в салон до женитьбы картину. Мне отказали, и, видишь ли, они имели основания. Живопись -- это профессия богемы. Этим не заработаешь масла на хлеб. Музыка -- да. С нею можно недурно провести время, с веселой музыкой, конечно. Состарившись, начинаешь всему давать другую оценку. Шуман, Шопен, это -- какая-то дурацкая пляска мертвецов. Это скверно действует на нервы. Но знаешь, чем я занимаюсь? Я пишу. Немножко журналистики никогда не повредит. Я веду политический отдел в этой газетенке. И знаешь, этим я заработал себе красную ленту!
Вторая душа! Вторая душа! Боже мой, какая тоска! А та -- другая, пылкая, светлая душа! Где она теперь?
Я возненавидел этого Рудольфа Гафнера, такого чуждого и отвратительного буржуя, признающего только "деньгу" и брюхо, врага поэзии и идеалов, врага божественного опия...
Но он больше не умел читать в моих глазах. Он не понял моего презрения.
-- В конце концов, -- сказал он, -- отправляйся, если тебе это нравится. Но когда это надоест тебе, то вспомни обо мне. Взгляни-ка на меня хорошенько. Я ведь теперь хоть куда, достаточно крепок, широк и коренаст. Вот каким ты еще можешь стать. Выкуришь трубкой меньше, проживешь днем больше. Жить чертовски хорошо! До свидания...
Он потряс мне руку и перешел на другую сторону улицы. На противоположном тротуаре он обернулся и еще раз закричал мне:
-- Да, жить чертовски хорошо!
И он пошел дальше.
В этот момент с крыши сорвалась черепица и раскроила ему голову. Он замертво упал на месте.