– Шайены? – недоверчиво переспросил Льюис. У него было такое ощущение, будто он суеверный игрок, который стал обладателем выигравшего лотерейного билета.
– Пауни уверяют, что да, – сказал Фитцжеральд.
– Непонятно. Или у этих индейцев крылья? Они же недавно были на востоке от Доджа. И зачем им рыть траншеи? – устало продолжал он. – Мы окружим их, а затем отвезем в Додж в фургонах.
Ротные отдали команду, и голова колонны повернула к потоку Голодающей Женщины. Кавалерия рассыпалась, точно пчелы по вымазанной медом морде косолапого медведя. Полковник Льюис попытался отвлечь свои мысли от дальних восточных штатов, казавшихся ему такими прекрасными, чистыми и цивилизованными, и направить их на эту докучную шайку кровожадных индейцев. Единственное чувство, которое он испытывал к индейцам, был гнев за то, что они там, где им быть не полагается, за то, что они вырыли траншеи, что они дерзко «продолжают свои беззакония, мешают его мыслям.
Льюис злился на них, как злится полисмен в конце беспокойного дня на грязного, шумливого пьянчужку.
Он дал приказ пехоте ускорить шаг.
Когда колонна приблизилась к ручью, Льюис увидел растянувшуюся цепь шайенов – человек двадцать, не больше. Они неподвижно сидели верхом на своих пони. Лица их, освещенные заходящим солнцем, напоминали маски актеров, застывших у рампы в заключительной сцене пьесы.
Пауни подняли крик, размахивали ружьями, но шайены не шевельнулись.
– Скажите им – пусть подойдут, подняв руки вверх, – приказал Льюис Фитцжеральду, напрягая зрение, чтобы рассмотреть траншеи.
Он слышал голос Фитцжеральда, старательно повторявшего одни и те же слова в тщетной надежде преодолеть разделявшую их стену, созданную незнанием языка. Пауни кружили перед шайенами, выкрикивали брань и оскорбления на своем уж совсем непонятном языке.