Старик и старуха испуганно уставились на репортера. Майлс устало покачал головой. Тетушка Люси, нервно стискивая руки, сказала:

– Но ведь вы же не допускаете, что…

– Я допускаю все, что вынужден допустить. Я сказал вам: моя газета будет к вам справедлива, а мы располагаем влиянием, о чем хорошо известно и конгрессменам, и сенаторам, и даже президентам.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только тиканьем стенных часов и коротким, отрывистым поскрипываньем качалки, в которой сидела тетушка Люси. Затем она пробормотала:

– Расскажи ему, Джон.

– Да, все равно это выплывет наружу.

Тетушка Люси расплакалась:

– Я чувствовала, что это дурно. Но кто знает, что хорошо и что дурно! И я говорила Джону, но ведь так трудно разобраться…

– Простите, – сказал репортер, – очень сожалею…

– Отсюда бежало трое индейцев, – сказал агент Майлс.