Уэсселс занял свое место среди артиллеристов и наблюдал в бинокль за передвижением войск. Джонсон оставался с кавалерией. Подождав, пока все солдаты займут свои позиции, Уэсселс взмахнул рукой. Одна из гаубиц извергла огонь и дым и откатилась по снегу. Снаряд с визгом разорвался за лагерем, взметнув землю, смешанную со снегом.
Лейтенант, командовавший батареей, выкрикнул поправку. Прорычала вторая гаубица, пославшая на этот раз свой снаряд прямо в центр лагеря. Наконец лагерь пришел в движение. Люди растерянно перебегали с места на место, и даже на расстоянии чувствовались их обида, боль, изумление.
– Огонь! – скомандовал Уэсселс.
Гаубица рявкнула опять. Теперь взметнулись не только земля и снег, но человеческие плоть и кровь, страстные человеческие надежды, ставшие ничем.
– Полагаю, что этого хватит, – сказал Уэсселс.
Старый-старый вождь, подняв руки, вышел первым. Взорвавшиеся снаряды заставили его смириться. Кольцо солдат сомкнулось, но не слишком плотно. Джонсон и следопыт-сиу вышли навстречу старому вождю.
Затем появились еще два индейца – высокие, иссохшие, полумертвые от холода и голода. Трудно было сказать, какими они были когда-то. Они помогли старику пробраться через снежные сугробы и стали рядом с ним, когда он встретился с Джонсоном. И, несмотря на понесенное ими полное поражение, Джонсон так остро ощутил их стойкость, что мягко, почти смиренно сказал:
– Даже храбрые должны сдаваться, если ничего другого не остается.
Сиу перевел, и старый вождь кивнул головой. Слезы струились по его обожженным морозом худым щекам.
– Он говорит – от снарядов погибли женщины и дети.