– Это был просто известный жест, – заметил, улыбаясь, Эвартс. – В конце концов, любой договор с индейскими племенами только жест.
– Я могу привести три законных основания, аннулирующих такой договор, – сказал министр юстиции.
Попыхивая сигарой, Шурц кивнул головой:
– Во-первых, если суверенное государство заключает договор с другим суверенным государством, такой договор сохраняет силу только до тех пор, пока оба государства остаются суверенными. В данном случае о суверенности говорить не приходится; если даже эти индейцы были суверенными в областях, которые они населяли, они теперь не являются таковыми. Самый факт их изгнания с территорий, на которых они проживали, исключает всякие притязания на суверенитет. Во-вторых, такой договор обусловлен дружественными отношениями. С той минуты, когда индейцы объявили нам войну, договор был аннулирован. Правда…
В эту минуту вошел Хейс. Все встали, но президент сказал:
– Пожалуйста, садитесь, джентльмены, прошу вас.
Большую часть совещания занял железнодорожный вопрос. Хейс, уставший, измотанный, тщетно старался распутать этот клубок нарушенных обязательств, взяточничества и обманов.
И снова Карл Шурц забыл дарлингтонскую проблему; осталось только бесцельное желание узнать о третьем юридическом основании Дивенса, но и это желание было забыто. Он все более горячился в связи с поднятым на совещании вопросом, все громче выкрикивал свои возражения, причем его грубое горловое немецкое произношение становилось все явственнее.
Когда он вернулся в свое министерство, папка с дарлингтонским делом была убрана с его стола.
Вернул его к этой теме Джексон, вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк геральд», но уже два дня спустя, в течение которых министр внутренних дел успел совершенно забыть инцидент в Дарлингтоне.