Я, с войны вернувшись, хозяйничать было стал, ей-богу. А тут взбучило деревню, старики и те советуют. Мать родная и та чуть тебе топора в руки не тычет.
И на что, про что добывали? И на что врагов добивали, если опять в работу? А отдых-то когда?
И я пропаду, и врага изведу, зато людям легче будет.
Та война, сразу видать, не последняя была. Всю желчь разворотила, а под ружье чужие, невинные ничем народы поставила.
Своя шкура ныла, своя глотка выла. Всё по своей воле принимаем.
Ни пня от старой жизни не осталось. Отца убито от немцев, мама с недоедки да с горя померла, братья, словно и я, на лету,-- может, и в живых нет. Примерли жена и дети. Мне бы только с братвой до дела доходить, чтобы роздыху на горе не было.
А я и дома бы посидел, да не на чем. Ни печи, ни припечки. Была родня -- ветром развеяло. Вот воюю. Может, вывоюю людям от врага домок.
До чего же эта война ничего не бояться научила. Вот считай: голод -- видали, волками выли; тиф -- выжили, больше не будет; пожар -- за печку считали, каждый день тапливали; грабеж -- это чего уж проще; раны -- как на собаке струпьев; муки от врага -- так не хуже старинных великомучеников; смерть же даже смеху подобно: уж и вешано, уж и топлено, уж расстреляно по множеству раз. Бои не в счет всему этому. А живы, живы и будем.
Вот бы в родных моих местах повоевать, я бы там кой-кому судьбу бы перестроил.
В родных местах только справедливый может воевать, чтоб самых наинесчастных не умучить -- за козны [98], что не так мальчонками сыгралося.