Доброволец нам не родня. Он те и крест, и часы дает, и землю сулит. А ты ему веры не даешь: чужое семя.
Стоим мы двое на часах, охраняем. Только и солнышко еще на всходе, шасть господин полковник и с ним еще какие-то два. И прямо к кассе. "Никак,-- говорим,-- нельзя",-- и винтовочки навели. А они: "Ма-алчать, в порядке эвакуации!" Мы бровей друг дружку: "Эге, мол, коли эвакуация, так нашим тоже казна пригодится, а коли нет -- так за грабеж". И всех пристрелили. И вправду была эвакуация.
Снес я его чемодан, он приказывает: "Сядь на чемодан, жди, никому места не уступай". Только он от меня, как генерал ко мне и "вон!" кричит. Я ему доложил: чемодан, мол, полковника. А он -- "вон!", да и все. Выдрал у меня чемодан и свою генеральшу на него усадил. Ну, думаю, тут дожидаться не приходится. Пусть сами разберутся. Да и утек на берег. Не привелось по Европам прокататься.
А тут иностранцы всех сортов оружия со всей Европы. Смешалися языки -- к офицерам приехали, а к нам ходят. Тут эвакуация, тут нам местечка не достало, на берегу осталися мы, и стали каждый себя проявлять по-своему. Всё видать стало. Иван себе с барынь до дюжины колечек дорогих насобирал -- за необиду, за вещи ихние, что пропускал, а то и сдерет кольцо-то. А другой наш так из гостиницы генеральшу к мужу на пароход не пустил. Так и осталась она на берегу с нами. А я не пользовался, рот на интересное раззявил.
Раскрыл рубаху, кажет грудь: "Привел,-- кричит,-- я вас на худое дело, на плохое место! Какие мы добровольцы, не могу я теперь живым быть, пробью,-- кричит,-- грудь свою!" И застрелился. А застрелился -- и нас освободил, ушли мы.
Держит он меня за руку, вежливо говорит. А меня ажно тошнит, до того я на немецкой войне офицеров невзлюбил. Мне от них и хорошее плохо.
Скажу правду: все звери теперь, все лютые. Да только и зверь в своем гнезде теплом дышит, гнезда же у нас с ними разные.
Глянул я на беляков -- одни начальствующие. Сам себя в бой посылает, сам от себя дезертирует. Чего там навоюешь?
Может, не все богатые враги, а почти что. Головка у богатого, может, и по-нашему думает, а сердечко по жирному куску тоскует.
Мы в скирде. "Гори,-- кричат,-- краснее, на то вы и красные".