"У меня,-- говорит,-- конечно, спрятанные вещи. Я вас за это полюблю, а вы пропустите". Тот как бы с удовольствием, а потом все и отнял.
Не то еду, не то ползу поездом. Лесок, зовут нас дрова рубить, паровоз топить. Не до работы. Стрелочникову хату разобрали, несем сухое это топливо к паровозу,-- что такое? Нет машиниста, и когда сбег, никто не приметил! Пошукали его недолго и пошли.
Столь я вез, думалось: вот забогатею. Да не вышло, сперва как бы по закону отняли да еще сверх закону шею намяли. Вот я и обандител до дикости.
Мы из вагонов всё поскидывали. "Езжай!" -- кричим. Отвалил поездок кое-как, застукал и за лес подался. Слышим -- дитячий плач! Глядим -- девчушка малая. Мы ее второпях с мешками из вагона вышвырнули, думаю. Так как быть, не брать же ее с собой?
Говорят старые люди: теперь последнее время, скоро конец света. Может, оттого и в поездах такая бестолочь? Ни свистка, ни звонка, ни билетика. Есть ли машинист, нет ли его -- не знаем. Кто топит, тот и едет.
Х. ТАНЦЫ
День первый -- страх кругом, и ты, и житель -- все боятся. На другие сутки заторопимся вокруг себя: жилье там, барышню, насчет театра и где -- что. На третий день все как бы в полном порядке, вольное тело танцев просит.
Гул, топ, пыль, гремит музыка. Девицы, будто и не голодные, к руке идут, только держи крепче. При устроенных танцах служба наша нестрашная, выскочишь с арестов разных, дамочку под груди, отдыхаешь-крутишься.
Если музыка хороша да на руке ласковая барышня -- все горе заверчу.
Машинистка у меня была хорошенькая, только скучная какая-то, даже глаза на меня не наведет. Пытаюсь я у ней: что такая? Виляет, не говорит. Приглашаю на танцы -- не приходит. Спрашиваю,-- ноги болят. Что такая за гордая, думаю,-- дай погляжу, может, подозрительная? Перед вечером зашел я к ней на квартиру, и оказалися она да мать в параличе и просто без куска; не запляшешь.